Вряд ли стоит ломиться в открытую дверь, доказывая, что С. Эйзенштейн был на десять голов выше этого своего запальчивого суждения. Но лицемером и приспособленцем он тоже не был. Как уже было сказано, он находился в плену представлений и предрассудков своего времени. Он даже не был «первым учеником». Он лишь повторял то, что в ту пору твердили все. —
…Наемника безжалостную руку
Наводит на поэта Николай!
Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса
Следит упорно, — взведены ль курки,
Глядят на узкий пистолет Дантеса
Его тупые скользкие зрачки.
Эдуард Багрицкий
— Пушкинской славы
Жалкий жандарм.
Автора — хаял,
Рукопись — стриг.
Польского края
Зверский мясник.
Зорче вглядися!
Не забывай:
Певцоубийца
Царь Николай…
Марина Цветаева
Сейчас о Николае Павловиче говорят уже совсем в ином тоне:
— Как вы считаете, почему Николая Первого называют реакционером?
— Ну, как… Пятерых декабристов повесил. И тэ дэ и тэ пэ.
— Ошибаешься, братец, главным образом не поэтому… Потому, что он сжег первое издание Библии. Он не признавал Пятикнижия…
Василий Белов. «Все впереди»
Го, что Николай Павлович повесил пятерых декабристов, что был он «певцоубийца», мясник польского края и «тэ дэ и тэ пэ», — это, выходит, ему бы еще как-нибудь простили. Это дело сугубо внутрен-। ice. ’Гак сказать, спор славян между собою. А вот Пятикнижие сжег — это уже серьезнее. Пятикнижие — часть Библии, священной книги всех христиан, в том числе и православных. Но изначально, как из-нес то, Пятикнижие — священная книга иудеев. Вот, стало быть, кто ославил Николая Павловича реакционером!
А вот в каком стиле пишут нынче о николаевской рекрутчине, о 25-летней солдатской каторге, про которую в свое время было сказано столько горьких и отчаянных слов:
Подобно тому, как монах уходит из мира, порывая все кровные связи с ним, становится рекрут под знамя с двуглавым орлом. И он был горд этим знаменем, был горд тем, что на его долю выпала честь послужить России, что он отныне не человек своего барина, а слуга Отечеству… Он не наемник, он не торговался перед тем, как принести присягу; и он останется верен ей до конца.
Ф. Нестеров. «Связь времен. Опыт исторической публицистики»
Вряд ли стоит повторять, но на всякий случай скажу еще раз: суждения минувшей эпохи о прошлом нашей страны были запальчивы, пристрастны, часто чудовищно несправедливы.
Время было крутое, беспощадное. Резко и грубо разделило оно весь мир на «своих» и «чужих», «красных» и «белых». Оно в совершенстве владело только одним языком — «шершавым языком плаката». А этот язык, как известно, не знал тонкостей и оттенков:
Мы твоих убийц не позабыли:
в зимний день, под заревом небес,
мы царю России возвратили пулю,
что послал в тебя Дантес.
Ярослав Смеляков
Был ли Дантес наемником, выполнившим тайное поручение царя, или не был — какая разница? Сказал ведь Николай Павлович: «Собаке собачья смерть». Не про Пушкина, правда, про Лермонтова… Ну не все ли равно!.. «…Мы царю России возвратили пулю, что послал в тебя Дантес»… Не тому, правда, царю, другому… Не важно! К черту подробности!..
Сейчас уже никто не посмеет сказать, что Николаю Второму (и даже Колчаку или Краснову) мы отомстили за смерть Пушкина. Зато сейчас можно услышать, что «нашего последнего царя» убили вовсе даже не «мы», а инородцы (латыши, евреи).
В 20-е и даже в 30-е годы никому даже и в голову не пришло бы открещиваться от ответственности за расстрел царской семьи. Напротив, этим гордились!
Вот для сравнения небольшой отрывок из стихотворения Александра Прокофьева «Два разговора с П.М. Быковым» (П.М. Быков — председатель Екатеринбургского Совдепа в 1918 году):
Вся страна застукала калеными орехами,
Я бросаю слово в крепкий гурт.
Где они, Романовы? Приехали?
Приехали
Прямо из Тобольска в Екатеринбург.
Вслед за ними тащатся фрейлины да няни —
Ветер Революции, дуй веселей!
На семи подводах разной дряни,
Начиная с вороха старых дочерей.
Тебя как председателя,
Как главу Совдепа,
Всякий раз запрашивали об одном;
Что прикажешь делать с горевыми девками,
С молодым последышем,
С этим табуном?
Короли живут зубасты
И катаются на лихачах.
Революция сказала:
Баста!
Хватит проживаться на чужих харчах.
А они-то вертятся сатаной на блюдце,
Молчок,
Старичок!
Скидывайте шапочки перед Революцией,
Чтобы пуля видела мозжечок!..
Поистине прав был Сократ, утверждая, что поэты не сами говорят то, что они говорят Что кто-то другой (или что-то другое) говорит их устами.
В данном случае устами поэтов говорило время.
Да, конечно, Смеляков был искренен — и когда сочинял свою гневную инвективу Наталье Николаевне, и когда извинялся перед нею Да, конечно, он выразил и свое собственное, личное, субъективное, даже пристрастно субъективное отношение к ней. Да и Доризо, конечно, выразил в своем стихотворении про генерала Ланского и себя тоже.
Выразил себя и Прокофьев (и еще как!).
И тем не менее выразили они не только себя.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать поел же иное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; …время разбрасывать камни, и время собирать камни…
Екклесиаст
Я вовсе не хочу этим сказать, что минувшая эпоха была одержима только пафосом разрушения. И тогда тоже не только «разбрасывали», но и «собирали». Да и паше нынешнее время, характеризующееся очевидным стремлением «собирать камни», тоже, к сожалению, не свободно от разрушительных тенденций.
Утверждая, что устами названных мною поэтов говорило время, я вовсе не имел в виду, что время говорило только это. Если уподобить течение времени широкому потоку, где