— Какого черта? — пытался протестовать капитан. — Почему вы меня не защищаете? Я американский гражданин!
— Среди членов вашей команды, — процедил ледяным тоном Страквезер, — тоже были белые американцы, которых никто не имел права держать в кандалах. И можете быть уверены, мистер Паркс, я приложу все силы, чтобы в Штатах узнали о том, как вы ведете дела!
— Что же касается вашего высочества, — изобразил короткий поклон консул, — я надеюсь, что печальный инцидент не станет омрачать отношения между нашими странами? Тем более, что по слухам вы и сами не безупречны в этом смысле?
— Что вы имеете в виду?
— Ту бразильскую девушку, которая так красиво поет в хоре вашей высокородной супруги. Ходят слухи, что она покинула Рио-де-Жанейро не по своей воле, и ее там разыскивает хозяин.
— Позвольте, ваше высочество, — вмешался в наш разговор отец Василий, приводивший к присяге матроса Говорова, да так и оставшийся в салоне, где происходило разбирательство.
— Извольте, батюшка, — кивнул я, пытаясь при этом собраться с мыслями.
— Да будет вам известно, господин консул, — прогудел священник, — что по бразильским законам, при крещении рабов в свидетельстве должна быть сделана соответствующая запись, в противном случае они считаются свободными. И поскольку в метрике госпожи Габриэллы Сантос такой отметки нет, не существует никаких оснований считать ее рабыней!
— В таком случае, — немного смутился Старквезер, — прошу прощения. Меня неверно информировали.
— Ничего страшного. Рад был познакомиться.
— Взаимно, сэр.
— Это правда? — спросил я у священника после того, как консул и чилийский пристав покинули наш пароход.
— Конечно.
— Но как…?
— Узнал-то? — усмехнулся в бороду отец Василий. — Так Господь меня надоумил законами поинтересоваться.
Несмотря на то, что обнаружил беглеца с клипера именно Шахрин, на разбирательство его не вызывали, удовольствовавшись показаниями де Ливрона, да еще Люттова, служившего переводчиком. Поэтому он вышел на верхнюю палубу, где в закутке между якорным кабестаном и канатным ящиком обычно собирались свободные от вахты матросы.
— Глядите, Ваньша с рыбалки пришел! — встретили его смехом товарищи.
— Хотел ишо одну русалку пымать, а словил шведа!
— Оставьте парня! — хмуро буркнул все еще сердящийся на Шахрина Воронихин. — Он своего брата матроса, можно сказать, от верной гибели спас, а вам хиханьки!
— Да ты что, Иваныч, мы же шутейно.
— То-то что шутейно!
— А что теперь с этим, как его, Говоровым станет?
— Это уж как его императорское высочество господин генерал-адмирал распорядится. С одной стороны, он, конечное дело, дезертир. С другой, вроде как в плену был.
— Да уж, в прежние времена разбираться не стали, засекли бы линьками и вся недолга…
— За что⁈
— А для порядку!
— Спасибо, Лука Иванович, — тихо шепнул унтеру, присаживаясь рядом Шахрин.
— Кушай не обляпайся.
— Сыграл бы ты, Иван, что ли для души. Или теперь только в кабаке за деньги?
— Отчего же не сыграть хорошим людям? — не стал чиниться кочегар. — Сейчас за гармонью сбегаю.
Однако пока он спускался к себе вниз за инструментом, а потом возвращался обратно, на палубу вышли две девушки. Горничная великой княгини Глаша и… Габи. Одетая ради холодной погоды в подаренную Анастасией Александровной шубку на заячьем меху и цветастом платке. Отчего вид имела с одной стороны весьма странный, а с другой до невозможности умилительный.
— Чего встал? — с вызовом поинтересовалась разбитная Глаша. — Играй, раз пришел!
— Это мы запросто, — ухмыльнулся недолюбливавший ее за то, что слишком уж задирала нос, Шахрин, и растянул меха.
'Груши спелые у Глаши, а у меня морковка.
Перелез через забор — получился Вовка'!
Внимательно прислушивавшиеся к ним матросы дружно захохотали, а сконфуженная Глафира хотела было уйти, но Габи не согласилась и осталась стоять. Всем своим видом показывая, что хочет послушать, как он играет.
— Пропал парень! — хмыкнул кто-то из моряков.
— Любопытно, до Аляски дотянут или к примеру, в Сан-Франциско окрутятся? — поддакнул другой.
— Цыц, дурни! — буркнул Воронихин. — Накаркаете еще…
[1] Традиция давать ураганам женские имена появилась во время Второй Мировой войны, когда американские синоптики стали называть карибские шторма в честь своих жен и тещ, намекая таким образом на их буйный нрав. В 1955 году это правило стало общепринятым.
Глава 23
Одним из последствий нашего конфликта с американцами стала необычайная популярность русских в Чили. Как оказалось, латиноамериканцы вообще и чилийцы в частности не слишком любят своих северных соседей по континенту и то, что хотя бы одного гринго [1] поставили на место, вызвало у местных жителей и представителей власти известный энтузиазм.
За каких-то два дня наши корабли удостоили своим визитом все представители местного бомонда: от членов городского совета во главе с мэром, которого здесь на испанский манер называют алькальдом сеньором Доминго Эспинейра, до министра внутренних и иностранных дел [2] сеньора Франсиско Овалье де Безанилья. Президент Мануэль Монтт приехать не смог или не захотел, но прислал весьма любезное письмо, в котором выразил свои теплые чувства и надежду на грядущее сотрудничество.
Не отставали от них и рядовые граждане, нередко угощавшие «маринеро руссо» в портовых кабачках дармовой выпивкой. Впрочем, наши матросы прекрасно умели надираться и без помощи аборигенов. К счастью, стоянка в Вальпараисо не затянулась. Скоро в его гавани собрались все отставшие корабли, кроме «Невы», о судьбе которой мы тогда еще не знали, и после небольшого отдыха и починки наша эскадра была готова продолжить свой путь. Но прежде, чем мы вышли в море, случилось еще одно происшествие, о котором стоило бы упомянуть.
В обширной гавани чилийского порта находилось немало иностранных судов, в том числе и военных. Один из них мы уже упоминали — переделанный из парусного фрегата блокшив «Инферналь», в трюмах которого находились припасы для всего Тихоокеанского флота Франции. Командовавший этим судном снабжения лейтенант Энно был хорошо известен своим басом, благодаря которому мог сделать недурную карьеру оперного певца, если бы не выбрал военную службу, а также тщетными усилиями по насаждению дисциплины среди своей команды.
К несчастью, экипаж «Инферналя» был переполнен нарушителями дисциплины, переведенными, наверное, со всех кораблей Французского флота, которых ему никак не удавалось приучить к порядку. Моряков любых стран трудно удивить буйством, но подчиненные Энно «славились» пьянством и разнузданным поведением даже на их фоне. Стоит ли удивляться, что в одну прекрасную ночь это кончилось катастрофой?
Проведенное по горячим следам расследование показало, что лишенный права на увольнение матрос Жульен Лагаш, не пожелав смириться с вынужденным постом, сумел проникнуть в один из трюмов и отыскать в нем бочку с ромом.