Следом — быстрый удар, потом ещё один. Кто-то ломился через окно подсобки, где рамы были уже и, видимо, старее. Елизавета схватила лампу, но сразу же отставила: свет только выдаст её. Вместо этого она вцепилась в тяжёлую деревянную линейку для развеса бумаги и метнулась к проходу.
Окно распахнулось внутрь с жалобным хрустом. В комнату одним движением ввалился человек в тёмном пальто и низко надвинутой шапке. Лица не было видно. Он двигался быстро, уверенно и без лишней суеты — как тот, кто знает, что ищет.
Елизавета не закричала. Крик не помог бы. Она ударила сразу, целясь в руку. Незнакомец выругался сквозь зубы, отшатнулся, но не от боли — скорее от неожиданности. Лампа на полке качнулась. Тень метнулась по стене.
— Где тетрадь? — прошипел он.
Вот и ответ.
Он рванулся к столу, к книгам, начал сбрасывать их на пол с яростью, которую вызывал не страх быть пойманным, а боязнь не успеть. Елизавета снова ударила — теперь по плечу. Мужчина обернулся так резко, что она едва успела отпрянуть. В руке у него блеснул нож.
Небольшой. Узкий. Достаточный.
Ей вдруг стало очень холодно, хотя печь топилась с вечера.
— Отойдите, барышня, — сказал он глухо. — Не за вами пришёл.
Ложь. Если бы пришлось, и за ней тоже.
Елизавета сделала вид, будто пятится к стене, а сама быстро глянула на банку на полке. Незнакомец проследил за её взглядом — слишком опытный, слишком быстрый. Это была ошибка.
Он метнулся туда.
Она бросилась наперерез, не размышляя. Они столкнулись плечами, полка дрогнула, жестяные банки посыпались вниз с оглушительным грохотом. Одна ударила незнакомца по виску, другая отскочила к двери. В суматохе он всё-таки выхватил нужную банку, рванул крышку, вытащил тетрадь и с такой силой толкнул Елизавету в сторону, что она ударилась бедром о край стола.
Перед глазами вспыхнули искры.
Когда она поднялась, его уже не было у полки. Только тяжёлые шаги, треск стекла и хлынувший в комнату морозный воздух. Незнакомец исчез так же быстро, как появился. Во дворе что-то глухо стукнуло, потом всё стихло.
Елизавета бросилась к окну, но увидела лишь черноту, снег и следы сапог на подоконнике, которые быстро заметало. Ни лица, ни фигуры. Только один короткий обрывок ткани — чёрной, плотной — зацепился за скол рамы.
Она стояла, тяжело дыша, с линейкой в руке, и чувствовала, как ярость постепенно вытесняет страх. Не потому, что её напугали. Потому что её опередили.
Украли именно то, что связывало княгиню, шифр и аптеку.
Не деньги. Не кассу. Не лекарства. Тетрадь.
Значит, в ней было нечто настолько важное, что за ней пришли ночью, с ножом, зная, где искать.
Елизавета медленно опустила руки. В разбитом окне свистел ветер. На полу валялись книги, банки, бумага, осколки стекла. Среди этого хаоса белел маленький клочок, выпавший, должно быть, из тетради в момент борьбы.
Она подняла его.
Это был узкий обрезок страницы, где сохранилась только часть строки:
«…Оболенская. Выдача лично. Не через слуг. Опас…»
Слово обрывалось.
Елизавета зажала клочок в пальцах и впервые за весь день позволила себе очень тихо, почти беззвучно выругаться.
Теперь у неё не было тетради.
Зато была уверенность, что кто-то боится её содержимого сильнее, чем возможного шума, крови и скандала. А значит, война, в которую она попала чужим именем, только что перестала быть тенью и вошла в её дом через разбитое окно.
Глава 3
След на фарфоровом флаконе
К утру холод в аптеке стал почти добросовестным: он не просто проникал под одежду, а работал, как взыскательный счетовод, напоминая о каждой ошибке минувшей ночи.
Елизавета стояла у разбитого окна и смотрела, как серый свет медленно вползает во двор. Подоконник был засыпан осколками, пол — бумагой и жестяными банками, опрокинутыми в драке, а на столе сиротливо лежал тот самый обрывок строки, оставшийся от украденной тетради. Он был слишком мал, чтобы дать ответ, и слишком важен, чтобы позволить себе отчаяние.
Она аккуратно подобрала с пола последние крупные осколки, завернула их в старую бумагу и только после этого позволила себе сесть. Бедро ныло после удара о край стола; на запястье наливался тёмный след от резкого рывка. Тело Лизы, едва оттаявшее после воды, получило новую цену за выживание. Это раздражало не меньше, чем украденная тетрадь.
На секунду ей захотелось сделать самую обыкновенную вещь из прежней жизни: набрать полицию, сообщить о взломе, услышать деловой голос, который скажет, куда ничего не трогать и кого ждать. Вместо этого за дверью начинал просыпаться зимний Петербург, а ей самой предстояло выбирать между молчанием, риском и тем редким видом осторожности, который помогает лишь тем, кто умеет смотреть дальше собственного страха.
Она ещё раз перебрала в уме случившееся.
Вломившийся знал, что ищет именно тетрадь. Не деньги, не письма, не медальон. Значит, шёл не наугад и не из нужды. Его послали. Или он уже прежде видел эту книгу у Лизы. Возможно, знал о потайной кладовой. Возможно, был из тех, кто приходил сюда не через прилавок, а через заднюю дверь и чужую осторожность.
Параска? Нет, слишком просто. Но отметать пока нельзя никого.
Елизавета взяла клочок бумаги двумя пальцами и поднесла к свету. Чернила расплылись на волокнах, но несколько слов читались ясно: «Оболенская», «лично», «не через слуг», «опас…»
Опасаться слуг? Опасно выдавать через слуг? Опасность от слуг? Любой вариант был дурным.
Стук в дверь раздался в тот миг, когда она уже почти решила никому не открывать.
Он был уверенным, не робким и не любопытным. Не клиент, не соседка, не мальчишка от Якова Матвеевича.
Елизавета быстро убрала обрывок в карман, взяла с полки самый обычный аптечный передник — белый, ещё чистый — и накинула поверх платья. Служебное движение, почти бессмысленное, но придающее ей тот самый вид хозяйки, а не загнанной женщины, которую можно дожать.
На пороге стоял князь Алексей Оболенский.
Он был один. Без лакея, без экипажа у дверей, без какого бы то ни было внешнего желания производить впечатление. Тёмное пальто с меховым воротником, светлый иней на плечах, бледность после бессонной ночи — и всё та же собранная сдержанность человека, который привык входить в чужое пространство так, будто и там имеет право задавать вопросы.
Взгляд его сразу упал на разбитое окно за её спиной. Лицо не изменилось, но пауза длилась ровно столько, чтобы Елизавета поняла: он заметил всё.
— Вас ограбили? — спросил князь.