Когда Елизавета произнесла имя Марии Игнатьевны как организатора, Алексей не дёрнулся. Только взгляд его потемнел так, что на секунду ей стало жаль не его даже, а то последнее внутреннее место, где человек всё ещё надеется ошибиться в родственниках.
— Вы уверены? — спросил он.
— Настолько, насколько можно быть уверенной до публичного разоблачения. Она не призналась словами, которые можно подать в суд как готовое признание. Но сказала достаточно. И она знает, что я знаю.
— Плохо.
— Для неё — да.
Он медленно выдохнул. Потом открыл книгу.
Читал быстро. Слишком быстро для человека после ранения, слишком медленно для человека, желающего перескочить через правду. Иногда останавливался, перечитывал одно имя, одну дату, одно короткое примечание на полях. На записи о двоюродном деде задержался дольше всего. Потом перевернул страницу и спросил, не поднимая глаз:
— Вы поняли, почему тётка так долго не трогала Марию?
— Да. Пока схема работала на общий вид порядка, живая сестра была удобнее живой правды. А когда правда стала опаснее, Мария решила, что сестра тоже должна перейти в разряд удобных покойниц.
Алексей закрыл книгу.
— Тогда делать нужно только одно.
— Да.
— Публично.
— И так, чтобы она не успела назвать всё подлогом.
Он поднял голову. Взгляд его стал острым, живым, почти жёстким — тем самым, что впервые так задел Елизавету в ночь их знакомства. Только теперь в нём было меньше высокомерия и больше общей усталой решимости.
— У нас есть книга, — сказал он. — Записи княгини. Письма. Серая тетрадь Лизы. Корсаков как специалист. Поверенный, который слишком долго молчал, чтобы сегодня продолжать. Чего не хватает?
— Одной вещи, — ответила Елизавета. — Чтобы она сама выдала знание, которое не сможет объяснить обычной скорбью, злобой или семейной ссорой.
— Опять флакон?
— Да. Но не только.
Она подошла к столу, раскрыла книгу на записи княгини, потом — на старой смерти двоюродного деда, потом вынула из кармана сложенный лист с переписанной формулой, которую Корсаков успел восстановить по фрагментам и памяти.
— Мария жила на пересечении трёх вещей: аптечных записей, медицинских подписей и юридических последствий. Ей мало просто знать о смерти. Она должна знать, какая именно деталь делает смерть удобной и неочевидной. Я дам ей шанс выдать себя именно на детали.
— Как?
— Соберём всех. Не на новый бал. На чтение бумаг княгини и на разговор о следствии. Вы хозяин дома. Вы имеете право потребовать присутствия семьи, поверенного, врача, управляющего, полиции. Скажете, что речь о завещании и о предотвращении скандала. Мария придёт. Дмитрий придёт. Все придут.
— А дальше?
— Я покажу три вещи. Чёрную книгу. Исправленные аптечные записи. И флакон. Но главное — скажу не совсем правду. Скажу, что в одном из последних сосудов княгини сохранился именно тот след, которого быть там не должно, и что я уже нашла, какой приём нейтрализации применяли люди, работавшие с этим составом. Мария попытается опровергнуть меня на ходу. И скажет лишнее.
— Вы уверены?
— Нет. Но женщины вроде неё всегда ошибаются одинаково. Они слишком долго считают себя единственным умом в комнате и не терпят, когда другой ум заявляет, будто знает их систему лучше них.
Он слушал не перебивая. Когда она замолчала, в комнате стало слышно, как часы на стене отмеряют время — уже почти не семейное, а судебное.
— Вы опять идёте туда первой, — тихо сказал Алексей.
— Мы идём туда вместе.
— Это не одно и то же.
Елизавета посмотрела на него прямо.
— Мне не нужна вежливая забота. Мне нужно, чтобы вы сидели в кресле, не падали в обморок от потери крови и вовремя замолчали, если захотите вмешаться прежде, чем она заговорит.
Он почти усмехнулся.
— Вы невыносима.
— Зато жива.
— И это, как выясняется, всё больше похоже на ваше главное достоинство.
Наутро дом Оболенских собрался не в большой зале, где вчера ещё стояли траурные чашки, а в библиотеке княгини. Это было решение Елизаветы: книги, стол, закрытые двери, меньше пространства для истерики и больше — для слов, которые не рассыпаются в толпе.
Собрались почти все, кто был нужен. Мария Игнатьевна — в том же чёрном платье, но уже без театральной слезливости. Дмитрий — раздражённый, с бледным лицом человека, которому давно хочется оказаться в другом городе и в другой семье. Астахов — серый, собранный, обречённо трезвый. Корсаков — в тёмном сюртуке, сухой, внимательный, с тем выражением лица, которое всегда бывает у врача перед плохо вымытым вскрытием общественной лжи. Представитель полиции — тот самый аккуратный чиновник с усиками. Ещё два родственника, старший управляющий и домашний доктор, слишком поздно понявший, что его прошлые подписи теперь могут стоить ему карьеры.
Алексей вошёл последним вместе с Елизаветой.
Он был бледен, но прям, и одного этого оказалось достаточно, чтобы комната чуть заметно переменилась. Раненый хозяин дома — уже не светский слух, а центр происходящего. Елизавета шла рядом с ним без опущенных глаз, и это раздражало присутствующих почти так же сильно, как сама чёрная книга, лежавшая у неё в руках.
— Я собрал вас не ради приличий, — сказал Алексей, когда двери закрылись. — И не ради очередного разговора о скорби. Моя тётка была убита. И прежде чем следствие превратят в семейный шум, мы поговорим здесь.
Мария Игнатьевна даже не изменилась в лице.
— Какой удобный тон для человека, которому наследство пошло бы весьма кстати, — заметила она.
— И именно потому, — сказал Алексей спокойно, — я хотел, чтобы при этом разговоре были полиция, врач, поверенный и аптекарша, которую вы так охотно превращали то в игрушку, то в виновную.
Он сел. Елизавета осталась стоять у стола.
Первые минуты прошли так, как она и ожидала. Возмущение. Плохая ирония. Попытка представить всё охотой за семейным позором. Дмитрий вспыхнул первым, Мария — тоньше, домашний доктор сразу заговорил о «сердечной склонности», Астахов молчал, и одно это молчание уже было хуже любого признания.
Тогда Елизавета раскрыла чёрную книгу.
Шёпот в комнате изменился мгновенно. Кто-то узнал переплёт. Кто-то — нет, но угадал по реакции других, что перед ними не безобидная тетрадь.
— Здесь записаны не только смерти, — сказала Елизавета. — Здесь записаны последствия. Кто получал имущество. Кто подписывал медицинские заключения. Кто требовал составы. Кто просил не проводить выдачу через слуг. Кто