Андрей Любимов
Петербургская аптекарша. Тайна мёртвой княгини
Глава 1
Чужое имя
Смерть пахла речной водой, железом и чем-то сладким, почти аптечным.
Именно этот сладковатый, тревожный запах Елизавета почувствовала раньше, чем открыла глаза. Он стоял в носу тонкой, липкой нитью, смешиваясь с холодом, который вгрызался в кожу так, будто её раздели догола и бросили на лёд. Она хотела вдохнуть глубже — и захлебнулась кашлем. В горле жгло. Лёгкие скрутило. Где-то рядом закричала женщина, зашумели шаги, кто-то грубо перевернул её на бок, и из неё хлынула вода.
— Жива! Господи, да жива же! — выдохнул мужской голос над самым ухом.
Елизавета зажмурилась. Мир качнулся и поплыл; темнота под веками оказалась милосерднее того, что ждало снаружи. Последнее, что она помнила наверняка, — белый свет круглосуточной аптеки, пластиковый стаканчик с давно остывшим кофе и собственную ладонь, тянущуюся к верхней полке за упаковкой жаропонижающего. За окном шёл мокрый снег, в телефоне мигало сообщение от поставщика, а в голове стучала тупая усталость пятнадцатого часа смены. Она успела подумать, что надо хотя бы на минуту присесть, — а потом память обрывалась.
Сейчас под щекой была не плитка пола, а грубая мокрая ткань. Не мерцание витрины — а рассеянный, серый, зимний свет. Не ровный гул холодильников — а человеческий говор, хриплый, живой, тревожный.
Елизавета открыла глаза.
Над ней висело чужое небо — низкое, белёсое, с жирными хлопьями снега. За ним качались чёрные, как мокрые перья, ветви. Чуть дальше проступали фасады домов — высокие, строгие, с лепниной, потемневшей от сырости. Ни одного фонаря с электрическим светом, ни одной машины. Только сани у обочины, пар из конских ноздрей, толпа в тяжёлых пальто и полушубках, и канал рядом — тёмная вода, похожая на открытый зрачок.
Она смотрела на это несколько долгих секунд, не позволяя себе даже мысли. Потому что мысль была одна, и она была слишком большой.
Этого не может быть.
— Сударыня… вы меня слышите? — спросил другой голос, низкий, с лёгкой хрипотцой.
Перед ней опустился на корточки мужчина лет пятидесяти — седоватые виски, тёмная борода с инеем, дорогой, но промокший кафтан под меховым воротником. Лицо было не без доброты, но настороженное; так смотрят на человека, который только что вернулся с того света и может в любую минуту передумать.
Елизавета хотела ответить привычным: «Да, всё нормально», — и осеклась. Нормально не было ничего.
— Слышите? — повторил он.
Она попробовала сесть. Её тут же накрыла такая дрожь, что зубы застучали. Мужчина поддержал её под локоть. Рукав у него был влажный, а ладонь — тяжёлая и тёплая.
— Осторожнее, барышня. Вы из самой воды. Не рвитесь.
Барышня.
Слово ударило по сознанию больнее холода. Елизавета машинально посмотрела на свои руки — и на секунду забыла дышать.
Кисти были узкими, незнакомыми. Пальцы длиннее её собственных, кожа светлее, ногти коротко острижены. На безымянном пальце темнело крохотное родимое пятно, которого у неё никогда не было. Рукава платья — серо-голубые, намокшие, с обтрепавшимся кружевом — липли к запястьям. Поверх был накинут чей-то тяжёлый мужской тулуп.
Нет. Нет, этого не может быть.
Она поднесла руку к лицу, словно касание могло вернуть порядок вещей, — и ощутила чужие скулы, чужую форму подбородка. Волосы выбились из причёски и прилипли к вискам мокрыми прядями. Они были гораздо длиннее её обычного каре.
Толпа вокруг гудела.
— Сама, что ли, прыгнула?
— Да кто знает… Господи, да совсем молоденькая.
— Не сама, чай. Скользко нынче. Набережные — чистая погибель.
— А я говорю, видал её тут раньше. Из аптеки, что на Гороховой. Воронцова, кажется…
От последнего слова у Елизаветы внутри словно дёрнули струну.
Воронцова.
Имя отозвалось не памятью — болью. Короткой вспышкой: тусклая вывеска с золотыми буквами, запах сушёных трав, узкая комната за лавкой, женский голос: «Лиза, только не спорь со мной сейчас…» И всё. Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя звон в висках.
Она резко втянула воздух.
— Воды не надо, — пробормотала Елизавета раньше, чем успела подумать.
Мужчина моргнул.
— Так вам и не воду, упаси Боже. Вас бы в тепло.
— Не поить её сразу, — машинально добавила она и сама услышала, насколько чуждо это звучит посреди набережной, под снегом, среди саней. Но медицинская привычка оказалась сильнее ужаса. — Если захлёбывалась… пусть сначала отдышится.
Седой мужчина поглядел внимательнее.
— Видно, разум при вас.
Разум был при ней лишь отчасти. Всё остальное — тело, одежда, улица, время — принадлежало кому-то другому.
— Как… как меня зовут? — спросила она тихо и тут же прокляла себя за этот вопрос.
Толпа шевельнулась. Кто-то перекрестился. Женщина в пуховом платке ахнула:
— Господи, память отбило!
Седой мужчина нахмурился, но не удивился.
— Лизавета Павловна Воронцова, — сказал он осторожно, словно проверяя, не отзовётся ли имя узнаваемостью. — Аптекарская племянница. Аптека на Гороховой, через две улицы отсюда. Вы меня, стало быть, не признаёте? Я Яков Матвеевич Лунёв. У вашей покойной тётушки лет десять лекарства брал.
Покойной тётушки.
Аптека на Гороховой.
Лизавета Павловна Воронцова.
Имя легло на неё, как мокрое чужое платье: холодно, тесно и всё же безжалостно точно. Елизавета Орлова почувствовала, как внутри поднимается паника — чистая, животная, унизительная. Надо было оттолкнуть это, встать, сказать, что произошла ошибка, найти телефон, скорую, полицию, кого угодно. Но ни телефона, ни сирен, ни машин не было. Была только серая река, снег и чужой век, в который её забросило без объяснений и без права на неверие.
Она закрыла глаза на одно мгновение. Только на одно. Думай, сказала она себе. Панику потом. Сейчас думай.
Если это бред — он удивительно последователен. Если это сон — слишком холодно. Если это не сон…
Она не закончила мысль.
— Я… — голос сорвался, и ей пришлось начать заново. — Голова кружится.
Это была правда, удобная своей неполнотой. Яков Матвеевич кивнул так, будто ожидал именно этого.
— Ещё бы не кружилась. Вас из воды вытащили. Слава Богу, городовой рядом был, да студент один смелый. Идти сможете?
Елизавета попробовала пошевелить ногами. Ноги откликнулись неохотно, будто принадлежали не просто другому человеку, а телу, которое уже почти рассталось с жизнью и теперь сердилось на возвращение. Однако силы в них были.
— Смогу.
Подниматься пришлось с чужой осторожностью — слабость прокатывалась волнами, пальцы дрожали так сильно, что она не сразу смогла придержать тулуп на плечах. Толпа расступилась. Кто-то жалостливо глядел, кто-то