Я открыла глаза, проморгалась, увидела часы. Они показывали 1:15. Значит, осталась еще минута пятнадцать секунд игры. Потом до меня дошло, что я у себя дома, и то, что я слышала, был не сигнал приближающейся смерти, а сигнал домофона.
Мне стало страшно, и я залезла глубже под одеяло. Домофон зазвонил снова – на этот раз несколько дольше.
Я сбросила одеяло, встала, оскользаясь на гладком полу в шерстяных носках, и прошла к домофону.
– Да? – спросила я досадливо.
– Привет, это Мириам.
Я ее приглашала?
– Секунду! – отозвалась я.
Подтянув носки, я побежала в коридор, но по дороге сообразила. Развернулась и снова вернулась в квартиру.
Кишкес.
Я нажала кнопку домофона:
– Поднимешься ко мне? – спросила я. Глава пятьдесят первая
Когда Мириам подошла к моей двери, она плакала. Одна слезинка стояла у нее в левом глазу, другая стекала по правой щеке. Они мне напомнили о водяных каплях на лилиях.
– Что случилось? – спросила я. – Тебя обидели?
Я видела, как она подбирает слова, не зная, что сказать. Очень было тяжело видеть, как она плачет, и хотелось утереть ей слезы, утешить.
– Не знаю, – сказала она наконец, вытирая слезы с глаз. – Я как водопроводный кран.
– Может быть, хочешь зайти и что-нибудь выпить?
– Нет-нет, и так хорошо.
– Мне так и стоять с тобой в дверях?
– Ладно, уговорила, – рассмеялась она.
Она сдвинула руки на дверной раме вверх, я потянулась и коснулась ее левой руки своей правой. Потом опустила ее руку вниз и взяла в ладони.
«Этого может хватить, – подумала я. – Просто подержаться за эту, блин, лилию».
Но я, не думая, провела ее внутрь, тихо и осторожно закрыла дверь у нее за спиной. Мне не хотелось пугать ее громкими звуками, неожиданным движением, которые могли бы навести на мысль, будто я чего-то ожидаю. Я отошла к дивану и села. Мириам пошла за мной и села рядом.
– Так что случилось? – спросила я.
Потом взяла снова ее руку и слегка пощекотала ладошку – точно так, как она мне позволила в кино. На этот раз мы были не в темноте, и я видела ее реакцию на все мои действия. Она раскраснелась, я заметила мелкую испарину у нее на лбу и на верхней губе. И стала гладить еще медленнее, мягче.
– Можешь курить, если хочешь.
– У меня сигарет нет.
– Есть никотиновая жвачка, можем ее поджечь.
Она рассмеялась звуком, больше похожим на всхлипывание. Потом свою свободную руку положила на мою.
– Ладно, – сказала она. – Может быть, можно нам целоваться.
Я придвинулась к ней, и наши губы почти соприкоснулись. От ее лица шло тепло, и я целую вечность ощущала его, застыв и чувствуя ее сладкое дыхание. Потом я ее поцеловала. Она тихо охнула прямо мне в губы, делая вдох, а потом медленно вложила мне язык в рот. Я его пососала, будто кусок колбасы, которым она меня по доброте душевной угостила. Мириам застонала прямо мне в рот, в горле у нее что-то щелкнуло, а я все звуки впивала как вино.
И нежно поцеловала ей нижнюю губу, уголок рта, подбородок, потом белую припухлость под подбородком. Здесь я начала чуть ее присасывать, не сильно, ласково, как теленок, пьющий материнское молоко. Потом передвинулась к адамову яблоку, чуть ниже этой припухлости, и присосалась ненадолго там. Мне не терпелось попробовать все ее родинки, но я шла медленно, дразня себя, растравливая, как будто мне предстоит обильный пир.
Сперва я перешла к молочно-шоколадным каплям у нее на шее сбоку, потом продвинулась к капле темного шоколада точно посередине горла. Она издавала звуки, пока я их щупала языком, будто каждое из них было связано с отдельным ее центром удовольствия. И пока я их сосала, это было как будто они – фантомные родинки, вырезанные у меня много лет назад, и я себя ласкаю сосущим ртом. Но только они резонировали не на внутренней поверхности руки, а в зонах наслаждения: горло, грудь, клитор.
Мне не терпелось снять с Мириам блузку и насладиться этими тяжелыми грудями. Вылизать ее вдоль живота вниз, до самой промежности, ощутить вкус этой женщины в целом. Но я не решилась идти ниже этой центральной родинки, ни на дюйм, хотя уже сама была мокрая, еще мокрее, и пульс тяжело стучал. Голова мутилась от желания, оно ослабляло меня, но я все равно могла еще. И я не отрывала губ от ее шеи, медленно перемещая руки к ее грудям, накрывая ладонями все, что можно было через рубашку. А она была у меня в руках и вываливалась из них. Это был осязательный рай.
Она была бесконечной планетой с таким количеством разных территорий, где можно ставить базовый лагерь и совершать исследовательские экспедиции. Будь у меня вечность, я бы все равно не исследовала ее до конца. А она вздрагивала от каждого моего прикосновения, а я хотела дать ей почувствовать еще сильнее, чтобы мы обе разогрелись еще жарче.
Не снимая и не расстегивая одежды, я щипала ее соски сквозь ткань, стискивала груди сильнее, пальцами кружила по ареолам сосков, будто ласково доила ее руками. И могла поклясться, что слышу запах ее промежности, земной и сливочный, как прохладный подвал, дышащий меж ее ляжек. И вдруг она отстранилась.
– Поздно уже, – сказала она, и у нее на губе еще блестела моя слюна. – Кажется, мне пора.
Я хотела сказать: «Оставайся у меня! До утра!»
Но вместо этого только поцеловала ее в лоб и в каждый закрытый глаз.
– Но ты же вернешься? – спросила я.
– Ох, Рэйчел, – сказала она как-то грустно. И замолчала. – Да, – сказала она после паузы. – Я вернусь.
– Когда? Давай завтра! Приезжай завтра!
Ее лицо озарилось от осознания перспективы.
– Да! – сказала она. – Я думаю, что завтра смогу.
– Ну и хорошо, – ответила я, гладя ее волосы.
Потом я проводила ее до дверей и еще раз на прощание приложилась губами к ее губам.
«Люблю тебя», – произнесла я беззвучно прямо ей в рот.
Если я не любила Мириам, если это было чистое влечение, то, значит, никогда мне было не узнать, что такое любовь, но и бог с ней тогда.
А когда Мириам ушла, я опустилась на колени и коснулась лицом пола.
– Спасибо, спасибо, спасибо! – сказала я непонятно кому.
Я даже не знала, должны ли евреи опускаться на колени для молитвы. Но меня переполняла благодарность.
Глава пятьдесят вторая
Я пила на офисной кухне «Липтон», потому что «Харли-н-санс» Ана мне не предложила. А «Липтон» был чертовски хорош. Я и забыла совсем, как я люблю «Липтон».
– Кажется, ты довольна, – с подозрением сказала Ана, дуя на чай.
– Господи, да разве можно такое человеку говорить!
– Я серьезно, – сказала она.
И это было правдой – я не могла скрыть радость. Перемена во мне была очевидной. Я налила в чай молока, положила нормальный сахар, и много, и размешала во что-то вроде милкшейка порывистым, но все же круговым движением. Еще были какие-то остатки песочного печенья, недоеденные на совещании. Я одно взяла, макнула в чай и откусила.
– Хороши? – спросила Ана, наморщив нос.
– Неплохи, – ответила я.
– Так, ты довольна, – заключила она. – А теперь скажи мне почему.
– Без особой причины.
– Ладно, не морочь голову. Это никак не связано с одним человеком?
– С Джейсом? – спросила я шепотом. – Нет, я с ним не виделась.
Вид у нее был разочарованный.
Про Мириам я боялась заикнуться. Никогда не говорила Ане, что мне нравятся женщины. Подозревала, что она это примет не слишком хорошо. Засмеялась бы, наверное, и сказала, что я просто пока еще такую фазу прохожу. И даже могла бы позлословить насчет Мириам. Но мне жаль было, что я не могу ей рассказать, что происходит. Мне бы хотелось, чтобы она меня понимала.
Моя мать тоже никогда меня не понимала, и не потому, что я ей не давала такой возможности. Возможностей я давала ей много. Грустнее всего было, что она вроде бы и не хотела меня понимать, абсолютно не хотела знать, что у меня делается в голове. Даже знаю, приходило ли ей в голову, что у меня есть какой-то внутренний мир, что я существую как реальный человек. По временам мне казалось просто невозможным, что она меня родила. А иногда совершенно понятно было, что я внутри у нее прожила очень долго. Это объясняло, почему она во мне видит лишь продолжение себя самой.