У каждого из нас есть призвание; задача нашей жизни — расслышать его… и найти в себе смелость последовать за ним.
Наверное, я мог бы продолжать двигаться по карьерной лестнице. Мог бы переходить из одного модного бренда в другой; мог бы основать стартап, как многие мои друзья. Мог бы активнее заняться инвестициями — я видел, как мои приятели сделали на этом миллионы. Я мог бы заработать куда больше, занимаясь практически чем угодно, кроме книг о малоизвестной школе античной философии.
В двадцать с небольшим я помогал людям продавать. Бизнесы, бренды, личности. И у меня это отлично получалось. Бывают вещи и похуже — и уж точно бывают более грязные методы, — но в какой-то момент я понял: не этому следует посвящать жизнь. «Исполинский гений презирает проторенные пути, — сказал Линкольн в речи 1838 года. — Он жаждет и горит желанием выделиться; и, если это возможно, он добьется своего — ценой хоть освобождения рабов, хоть порабощения свободных».
Мы можем применить эту логику и к гораздо более заурядному интеллекту и честолюбию. В конечном счете мудрость — как и все добродетели — либо освящается, либо оскверняется целью, которой служит. Используете ли вы свой ум, чтобы сделать мир лучше или хуже? Вот в чем вопрос.
А еще я, знаете ли, хотел быть счастливым. В моей жизни хватало наставников, но женщина, которую я встретил на вечеринке в 2007 году, — моя жена Саманта — научила меня не меньшему, чем любой из них. Я никогда не был королем, но она бессчетное число раз спасала меня от «королевского безумия». И именно она подтолкнула меня бросить выстроенную карьеру и стать писателем.
Ее поддержка и все прочитанное мной по истории и литературе — вот что привело к моей первой книге.
У меня до сих пор хранится экземпляр романа Бадда Шульберга «Тем тяжелее падение». Почти все последние страницы исчерканы теперь уже выцветшим неоново-желтым маркером. Но именно строки об иллюзии, что можно возиться в грязи и не стать тем, к чему прикасаешься, побудили меня уйти из рекламы и опубликовать то, что я задумывал как своего рода разоблачительный рассказ о современной медиасистеме.
И все же я всегда хотел писать о философии. Я познакомился со стоиками незадолго до того, как закончилось мое формальное образование: одна рекомендованная книга изменила ход моей жизни.
Так получилось, что Марк Аврелий на первых страницах «Размышлений» выражает благодарность Рустику за то, «что встретился я с эпиктетовыми записями, которыми он со мной поделился»[378]. Мудрость греческого раба, выстраданная в неволе и изгнании, сформировала разум императора — через вдумчивого наставника. Он стал — как и я, и, надеюсь, вы тоже — звеном в многовековой цепи людей, посвященных в тайну стоицизма, этой философии мудрости. Там, за столом в моей студенческой квартире в Риверсайде, исчезли колоссальные различия в технологиях и культуре. Внезапно я беседовал с мертвыми. Внезапно я сидел рядом с великим умом, занятым не логической эквилибристикой или философскими парадоксами, а, как писал Брэнд Бланшар о «Размышлениях», «чем-то куда более вечным, — идеалами и устремлениями, которыми жил редкий дух».
Помню, я читал это и думал: «Как же так вышло, что не все об этом знают?» Помню, как подумал: «Вот — вот чем я хочу заниматься».
Не сразу, но я к этому пришел. Признаю, было нечто безрассудное в том, чтобы в двадцать пять лет писать книгу о философии. У меня не было университетского диплома… и до сих пор нет. Я не читаю ни на греческом, ни на латыни. Даже сейчас, когда мне уже под сорок, книга о мудрости внушает мне робость. По части мужества это вряд ли великий подвиг, но все же книга казалась большой дерзостью. Кто я такой, чтобы рассуждать о мудрости?
Разумеется, я не претендую на обладание ею. Но могу назвать себя ее учеником.
Я также не приемлю мысли, будто добродетель недоступна или неизменна. Или что эта тема — удел Греции, Рима или людей с учеными степенями.
«Платон и Аристотель неизменно представляются нам надутыми буквоедами, — писал Блез Паскаль. — А в действительности они были благовоспитанными людьми, любили, подобно многим другим, пошутить с друзьями, а когда развлекались сочинением — один “Законов”, другой “Политики”, — оба писали как бы играючи, потому что сочинительство полагали занятием не слишком почтенным и мудрым, истинную же мудрость видели в умении жить спокойно и просто»[379]. «Школы» античного мира не были формальными учреждениями. Зенон обосновался в стое — портике неподалеку от той самой книжной лавки, которая изменила его жизнь. Можно спорить, но Монтень, вероятно, почерпнул у крестьянской семьи, где жил, не меньше, чем в книгах своей библиотеки.
Мы можем смотреть на прошлое с благоговением, но не должны бояться оспаривать его. Эмерсон указывал на абсурдность того, как юноши и девушки кротко принимают мысли древних, ведь «когда Цицерон, Локк и Бэкон писали свои книги, они были всего лишь молодыми людьми в библиотеках»[380].
Дело моей жизни — рассказывать об учении стоиков. Надеюсь, в процессе я добавил и кое-что свое.
Как бы то ни было, настоящая причина писать книгу состоит в том, что ты сам становишься лучше благодаря тому, что пишешь. Годы со стоической философией сделали меня лучше как человека — точно так же, как работа над книгой The Daily Dad[381] (и одноименной рассылкой) сделала меня лучше как отца.
Почему?
Потому что писать — значит размышлять.
Последние шесть лет почти целиком были посвящены четырем кардинальным добродетелям. И что это были за годы? Пандемии и пожары. Наводнения и морозы. Демагогии и войны. Обвалы рынков и инфляция. Технологические потрясения. Мои дети росли. Мои волосы седели.
Как сохранить рассудок в мире, который сошел с ума?
Возвращаясь к одним и тем же истинам — снова, и снова, и снова. В одном из писем Сенека говорил, что таков путь к мудрости: выбирать на каждый день одну тему или мысль для усвоения — нечто укрепляющее тебя против бедности, смерти, невзгод или любых иных ударов судьбы — и делать ее предметом для размышлений[382]. Ежедневная рассылка Daily Stoic, которую я запустил в 2016 году, — это одновременно и огромная привилегия, и своего рода епитимья, о которой говорил Томас Мертон. На сегодня это более четырех тысяч электронных писем. Семьсот тысяч слов. Восемьдесят миллионов отправлений. Объем моих текстов только в серии о добродетелях составляет почти триста тысяч слов — а может, и больше, если учесть то, что дисциплина заставила меня методично вырезать при редактуре (например, почти двадцать тысяч слов из одной только этой книги).
Стал ли я мудрым? Нет, но стал мудрее, чем был бы без этого!
И за это мне еще и платят? За то, что я популяризирую прикладную философию, одновременно ее изучая? Это та же самая ловкая схема, которую я открыл для себя еще мальчишкой. К тому же это радость. И это долг, который я передаю дальше.
Я заканчиваю эту книгу в то время, когда мир пытается свыкнуться с работающими формами искусственного интеллекта. Когда я пишу эти строки, программы не только помогают убрать ошибки, но и подсказывают, как закончить предложение или лучше сформулировать мысль. При желании я мог бы просто переключиться на другую программу и попросить ее написать черновик за меня.
Поступлю ли я так?
Нет — потому что предостережение Сенеки, сделанное почти две тысячи лет назад, по-прежнему справедливо. Мудрость — это труд. Писать и должно быть трудно. Этот процесс должен заставлять вас думать. Поэтому я пишу эти главы, имея под рукой стопку карточек, некоторым из которых лет пятнадцать, а то и больше, — точно так же, как главы этой книги опираются на книги, прочитанные мною почти двадцать лет назад (первым на ум приходит Геродот).