Мы взращиваем в себе счастье, когда меньше думаем о себе и больше — о других. Нужно принять парадокс: счастье необходимо, но мы не можем сделать его мишенью. Мы обретаем его косвенно, живя достойно и творя добро.
Как и сама мудрость, счастье — это плод процесса, результат того, что мы поступаем правильно. Оно приходит само, а не когда мы за ним гонимся. Вместо того чтобы пытаться его получить, лучше попытаться его дарить.
Счастье важно.
И каждый его заслуживает.
Познавайте истину через страдание
Это была изнурительная кампания. Последние годы выдались мучительными. Роберт Кеннеди собирался выступить с речью в одном из бедных районов Индианаполиса, когда узнал: Мартин Лютер Кинг застрелен на балконе в Мемфисе.
Еще одно убийство. Еще один угасший свет.
Именно Кеннеди предстояло сообщить взволнованной толпе, что Кинг — их лидер, которого он знал и с которым так тесно работал, — мертв. Толпа вскипела от гнева и отчаяния. Сдерживая слезы, Кеннеди сказал, что понимает их чувства: всего пятью годами ранее точно так же погиб его собственный брат. Им хочется жечь, ненавидеть и карать. Но он по личному опыту знает, какая это темная и пустая дорога.
Заготовленная речь теперь никуда не годилась, и Кеннеди начал импровизировать, черпая вдохновение прежде всего в собственном горе и в книге антиковеда Эдит Гамильтон, которую тогда читал. «Мой любимый поэт — Эсхил», — сказал Кеннеди, а затем процитировал поэта по памяти: «Даже во сне боль, которая не забывается, капля за каплей падает на сердце, пока в нашем отчаянии, против нашей воли, через грозную милость Божью не приходит мудрость»[325].
Он призвал людей разойтись по домам и помолиться, предложив им альтернативу — возможность извлечь смысл из этого ужасного события. «Посвятим себя тому, о чем греки писали так давно, — сказал он, — укрощению дикости в человеке и смягчению жизни на этой земле».
По всей стране собирались озверевшие толпы, по всей стране прокатились кровавые бунты. Но не в Индианаполисе.
Мудрость, на которую Кеннеди опирался в тот момент, досталась ему недешево. Он выстрадал ее — именно так, как говорил Эсхил.
Зевс направил нас на путь познания, тот Кормчий, что дал закон: мы должны страдать, через страдание познавая истину.Учиться на опыте — это нечто большее, чем просто получить практику, какой бы важной она ни была. Это страдание, провал, разбитое сердце, потеря, жертва.
Капля за каплей. От катастрофы к катастрофе. Миг за мигом.
Это не всегда те уроки, которые хочется усваивать.
И все же — где бы мы были, если бы эти уроки не были усвоены?
Не то чтобы страдание всегда причиняло физическую боль. К счастью, оно не всегда означает похороны или горе. Дарвин мучился годами: сперва пытаясь осмыслить теорию, которая начала складываться, а затем — из-за ее грандиозных последствий.
Между путешествием Дарвина на «Бигле» и публикацией «Происхождения видов» прошло два десятилетия, и, хотя это время вряд ли можно назвать тюремным заключением, для него оно стало изнурительным испытанием. То же самое можно сказать о биохимике Каталин Карико, которая годами корпела на задворках науки, проводя свои революционные исследования мРНК. Это заняло гораздо больше времени, чем она ожидала, и потребовало куда больших жертв и борьбы, чем она могла представить.
Мудрость никогда не дается даром.
Если некому будет систематизировать и передать болезненные уроки трагедий, неудач и несправедливости, мы не сможем предотвратить их повторение. В этом отчасти и заключается суть лидерства: в момент кризиса обратить весь опыт своей жизни и личных страданий на то, чтобы помочь другим выстоять. В этом же и определение искусства. «Писатель — и, я думаю, вообще любой человек, — напоминает нам Борхес, — должен считать ресурсом все, что с ним происходит. Все дано нам с какой-то целью, и художник должен чувствовать это острее других. Все, что с нами случается, включая наши унижения, наши несчастья, наши неловкости, — все это дается нам как сырье, как глина, чтобы мы могли вылепить из нее свое искусство».
Все, что с нами происходит, — практика. Все — возможность проникнуть в суть человеческого опыта.
Линкольну не была уготована легкая жизнь. Боль и борьба навсегда наложили на него свой отпечаток. Друзья замечали, что даже в минуты веселья Линкольн не мог не возвращаться к меланхолии: «На его лице тут же проступала печаль, столь же неописуемая, сколь и глубокая». Меланхолия, по их словам, сочилась из него при каждом шаге.
Но эта печаль, рожденная страданием, дала ему то, чего он никогда не смог бы найти в книгах. Более того, со временем он пришел к выводу, что именно этого недоставало во всем, что он читал: биографы сглаживали борьбу и неудачи великих людей, «ни разу не упомянув о провалах или промахах». Пусть его характер и был выкован неимоверным страданием, именно оно дало ему способность видеть во тьме, продолжать путь, когда все было беспросветно, и не поддаваться сектантству и ненависти. И это послужило не только спасению республики, но и тому, чтобы неуклонно приближать ее к истинному смыслу ее кредо.
Молодые думают, что жизнь — это сплошные радуги и рассветы. Зрелые знают, что она полна боли и страданий. В этом понимании — свобода, а в этом опыте — сила. Когда Линкольн впервые выставил свою кандидатуру на выборах, он сказал избирателям, что не боится поражения, поскольку «слишком свыкся с разочарованиями, чтобы принимать их близко к сердцу». Черчилль тоже понимал, что эта боль — сила, говоря, что каждый из нас должен уйти в пустыню, если надеется создать «психический динамит»[326].
Но верно и то, что именно знание может загнать нас в эту пустыню — обречь на одиночество и страдание. Трудно быть пророком. Иногда быть правым — это больно. Неведение — своего рода блаженство. Так мудрость оказывается переплетена со страданием.
Важно помнить, что любое страдание относительно. Виктор Франкл, переживший концлагеря Терезиенштадт, Аушвиц, Дахау и Тюркхайм, особо это подчеркивал. Страдание заполняет душу подобно газу, который равномерно заполняет весь объем помещения. А значит, оно с неизбежностью поглощает человека целиком, и неважно, о чем идет речь: о тяжком увечье или детском воспоминании, о неудачных отношениях, трудном ученичестве или проваленной политической кампании. Что бы это ни было, раз это случилось с нами, мы переживаем это глубоко.
Единственное утешение — мудрость, которую страдание рождает, и уроки, которые оно преподносит.
«Прогресс следует измерять количеством перенесенных страданий, — говорил Ганди. — Чем чище страдание, тем больше прогресс». Через страдание нам открывается истина — истина о мире, о нас самих, о том, на что мы способны. Но ключевое слово здесь — открывается.
Ведь нигде не сказано, что мы обязаны учиться на своих страданиях.
Многие этого не делают.
Они отрицают. Они обвиняют. Они озлобляются.
Эго не учится. Оно не для этого. Оно защищает наше «я» от необходимости учиться.
Вот почему так часто страдания не ведут никуда, обращаются в ничто, превращаются в бессмыслицу и разрушение… по нашему собственному выбору.
Главный вопрос жизни: что мы вынесем из своего опыта? Сделает ли нас страдание лучше или хуже? Мудрее или циничнее? Сумеем ли мы доказать, что достойны его?
Мы не обязаны любить невзгоды.
Нам не нужно их романтизировать.
Если мы можем их предотвратить — надо предотвращать. Незачем искать их специально.
Но уж точно им не стоит удивляться.
Когда страдание настигнет нас — а оно настигнет, — мы должны принять то, что оно нам дает.