Мастерство.
Переосмысление.
Открытие.
Переоткрытие.
Сегодня все еще День 1[290]. Мы по-прежнему узнали лишь малую долю того, что можно узнать. Это должно внушать нам смирение. Но должно и вдохновлять.
Disce quasi semper victurus, Vive quasi cras moriturus. Учитесь так, будто вам предстоит жить вечно; Живите так, будто вам предстоит умереть завтра[291].Будьте любопытны. Будьте ненасытны. Продолжайте учиться. Продолжайте расти.
Будьте наставниками
Это была его первая тренировка в статусе профессионала. Билл Расселл — долговязый новичок ростом шесть футов и десять дюймов[292] — вышел на паркет как игрок клуба «Бостон Селтикс», одного из лидеров Восточной конференции. В команде хватало баскетболистов, участвовавших в Матчах всех звезд, и она только что в десятый раз подряд вышла в плей-офф[293].
Понимая, что игровое время никому не гарантировано, Расселл внутренне приготовился к долгому и одинокому дебютному сезону. Но первое, что сказал ему Арни Ризен, центровой «Селтикс» и четырехкратный участник Матча всех звезд, было: «После тренировки я тебе кое-что покажу».
Еще не прошло и десяти лет с тех пор, как Джеки Робинсон сломал расовый барьер в бейсболе. И вот опытный белый игрок находил время на обучение черного новичка, который — и они оба это знали — пришел, чтобы занять его место. Арни объяснил Расселлу, как устроена лига, чего ждать от разных игроков. Он показал ему несколько приемов на площадке.
Арни опустил руки? Вовсе нет, как позже размышлял Расселл, — ровно наоборот. Для Арни Ризена победа команды была важнее, чем желание удержаться в составе. Расселл занял место в стартовой пятерке, но вместе эти двое выиграли чемпионат 1956/57 года.
Никто не рождается великим спортсменом. Их учат тренеры. Их поддерживают товарищи по команде. Пусть по-своему, но им помогают стать лучше даже соперники и критики. И с этим приходит долг — долг, который нельзя вернуть, а можно лишь передать дальше, сделав добро для другого. Именно это и делал Арни Ризен.
И мы должны поступать так же.
Каждый из нас за отпущенный ему срок успел кое-чему научиться. Мы изучали историю. Видели, как она творится. Совершали ошибки. А еще у нас были учителя, наставники и друзья, которые нас учили.
И даже если мы действительно всего добились сами, знание налагает ответственность. То, чем мы обладаем, — ценно и неповторимо. Нельзя жадно прижимать это к груди — нужно делиться.
Отказ учить других — несправедливость!
Именно это стало поворотным моментом в жизни Сиддхартхи Гаутамы. Свой путь привел его к просветлению, но Буддой его сделало решение не замыкаться в уединенной безмятежности, а нести знание другим. Почти полвека он нес мудрость мужчинам и женщинам по всей Индии и положил начало традиции учительства и наставнической преемственности, которая жива по сей день.
Это также одна из самых известных идей и в западной философии. Платон предлагал вообразить, что все мы прикованы цепями внутри глубокой пещеры и видим лишь тени того, что происходит снаружи. Предположим теперь, что один из нас сбегает и узнает, что происходит в настоящем мире. Разве он не обязан вернуться в пещеру, чтобы рассказать остальным то, что узнал? Чтобы освободить их — и в прямом, и в переносном смысле — от цепей и иллюзий?
Конечно, обязан.
Чем же еще, по-вашему, занимался Платон, как не передачей дальше тех истин, которые открыл ему Сократ? А разве Аристотель не передавал дальше истины, открытые ему Платоном? В этом суть апостольства. Каждого из нас учили… и теперь мы должны учить.
Даже если это противоречит нашим собственным интересам, даже если порой это кажется бременем.
Ричард Фейнман или мадам Кюри, как и все ученые, принимали тот факт, что их университетские привилегии неотделимы от преподавательских обязанностей: бумажная работа, консультации по диссертациям, аспиранты и их личные проблемы. Они, как и все профессора, растили себе смену — точно так же, как Грегг Попович обучал и наставлял тренеров и менеджеров, которые потом обыгрывали его «Спёрс» и уводили его игроков[294]. Уолтер Пипп, которого Лу Гериг заменил в 1925 году, сидел на трибунах в Детройте в тот день, когда серия Герига оборвалась[295]. И так же как Пипп уступил дорогу Геригу, сам Гериг благородно поддержал Бейба Дальгрена, занявшего его место. «Давай, иди и заработай нам пару пробежек», — сказал он ему.
Антонин стал преемником Адриана лишь при условии, что подготовит себе на смену Марка Аврелия[296]. Справедливо ли это? Пожалуй — в том смысле, что всех нас кто-то сменит. Но вряд ли это всегда нравилось Антонину. Помешает ли наше эго исполнению долга?
Мудрость заботится о прогрессе, а не о себе. Каждый из нас лишь сосуд, и сосуд временный. Рано или поздно нас всех заменят — это неизбежно.
Знание — сила, как говорится, но, подобно власти, данной Антонину, к нему прилагаются обязательства. Мы в долгу перед нашими учителями. И мы в долгу перед теми, кто идет следом, — перед будущими поколениями. Этот долг, как называл его адмирал Джеймс Стокдейл, есть наставничество. Но неправильно видеть в этом просто благотворительность, обременительное моральное обязательство, — ведь мы и сами получаем от этого пользу. «И то и другое совершается взаимно, — говорил Сенека о наставничестве, — люди учатся, обучая»[297].
Помогая другим, мы вынуждены анализировать собственное мышление, осмыслять свой опыт. Мы садимся и пишем, превращая прежнюю интуицию в знание. И когда мы пишем для кого-то другого, мы упражняемся в эмпатии и понимании. По словам Фейнмана, если человек не способен на это — если он не может ясно и просто, доступным языком объяснить другому то, что знает, — значит, он и сам не до конца понимает то, что, как ему кажется, знает.
Мы учимся, обучая других.
Кто-то был нашим наставником. А кого наставляем мы? У нас был свой совет директоров. Но в чей совет входим мы сами?
Именно в этом суть.
Мы должны вернуться в пещеру.
Мы должны вывести других к свету.
Примите тайну
Поэт Джон Китс обнаружил: чем больше он узнавал о бытии, тем меньше понимал. Чем больше он пытался уловить или объяснить сущность вещей, тем вернее она от него ускользала.
Главным умением художника, по его словам, была «отрицательная способность» — умение пребывать «в неопределенности, тайнах, сомнениях, без нетерпеливого посягательства на факты и рассудок». Он сравнивал познание[298] с огромным «особняком, в котором множество комнат». В первой мы беззаботно остаемся, пока не начинаем мыслить. Он назвал это место «детской, или бездумной комнатой». Но чем больше мы исследуем, чем дальше углубляемся в особняк, тем сильнее, по его словам, «оказываемся в тумане». Мы теряем ориентиры. Находим тьму и смятение. Ощущаем, как он выражался, «бремя тайны».
Таков мир художника — и особенно поэта. Неведомое. Невыразимое. Величественное. Безбрежность человеческого опыта. Для художника мир не делится на черное и белое — даже если он пишет или фотографирует именно в этой гамме.
Постойте, но разве мудрость — это не умение упрощать? Так и есть. И простая истина заключается в том, что все сложно. Было бы замечательно, если бы учение и мастерство вели к определенности.