Школа дала ему основы: математику, логику, поэзию. Но он мечтал сам распоряжаться своим обучением, а позднее с завистью узнал, что Сократ позволял ученикам большую часть времени говорить самим[21].
В отличие от школьной зубрежки, остальное воспитание требовало движения. Танцы, верховая езда, владение пикой, музыка — он брал всевозможные уроки. Монтень и его братья учились французской игре в мяч[22], что было необычно, ибо в те времена физическим упражнениям не придавали особого значения. Монтень шутил, что многим его соученикам пошло бы на пользу, если бы они занимались только игрой в мяч — по крайней мере, отдохнули бы от школы и окрепли физически. А заодно избавились бы и от самомнения, сопутствующего ощущению образованности. Так или иначе, его растили не изнеженным интеллектуалом, а крепким и энергичным юношей[23].
Спасение любого учебного заведения — его преподаватели. Несмотря на все изъяны и разочарования традиционного образования, Монтеню повезло с несколькими выдающимися учителями. Один из них, Джордж Бьюкенен, перебрался в Бордо, спасаясь от религиозных преследований. Будущий наставник королей[24], оказавшийся вдали от дома, сумел открыть юному Монтеню глаза на мир.
Бьюкенен обожал театр и ставил в школе пьесы, втягивая в них этого необычного мальчика.
Он поощрял стремление Монтеня к чтению. Во времена цензуры и дорогих книг этот учитель понимал, что школьная программа не утолит любопытства Монтеня. Они договорились: до тех пор, пока мальчик справляется со школьными заданиями, он волен читать что хочет. Можно представить, как Бьюкенен направлял Монтеня, подсовывая ему книги из собственной библиотеки. «Делая вид, что ему ничего не известно, — с благодарностью вспоминал Монтень, — он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки».
Это был к тому же гениальный ход: ведь Монтень видел, как школа отбивала охоту к чтению у многих его соучеников.
Среди прочего он обнаружил прекрасный экземпляр произведений Теренция[25], отредактированный Эразмом Роттердамским. Монтень купил эту книгу в 1549 году, когда ему было шестнадцать. Он перечитывал ее всю жизнь, признаваясь, что всякий раз не может не обнаружить у Теренция новую красоту и новое изящество.
Он хорошо учился и окончил школу на несколько лет раньше срока. И в целом ему повезло больше, чем другим. «Но как бы там ни было, — заметил он, вспоминая эти годы, — это все же была школа». Что же он вынес из лет, проведенных там? Ничего, что могло бы сравниться с тем, что он получил дома: там он научился любви к познанию.
Цель образования всегда одна — разжечь любопытство, пробудить желание понять мир и свое место в нем. Но зачастую именно это впоследствии и гасится.
Из всего богатого наследства, ожидавшего мальчика, — обширные земли, замок, винодельня — именно дар любопытства стал самым ценным. «Он рос, стесненный одними из самых причудливых ограничений, когда-либо налагавшихся на ребенка, — отмечала биограф Монтеня Сара Бейквелл, — и в то же время обладал почти безграничной свободой. Он сам по себе был целым миром».
Впрочем, Монтеню, как и всем выпускникам, предстояло шагнуть в реальный мир. Его отец понимал, что образование сына не самоцель. Оно было призвано подготовить юношу к управлению семейным делом, государственной должности, к роли лидера. Монтень должен был послужить обществу, став хранителем ценностей, утраченных не так давно, в Темные века. Возможно, Монтень и предпочел бы стезю ученого, но у жизни — и у его отца — оказались другие планы.
«Юноше приходится еще более торопиться, — писал позднее Монтень, — ведь учению могут быть отданы лишь первые пятнадцать-шестнадцать лет его жизни, а остальное предназначено деятельности». Все мы проходим этот рубеж от учебы к опыту, со школьной скамьи — к школе жизни. Все, о чем Монтень читал, — греческая демократия, Римская империя, судебные дела Цицерона, мощь средневековой церкви — теперь представало перед ним воочию. И не в сиянии золотого века, а в грязи и хаосе настоящего.
Изучив право, Монтень поступил на службу магистратом в парламенте Бордо. Эта должность требовала разбора сложных судебных дел и взаимодействия с различными судами. В те времена кандидатов в магистраты отбирали двумя весьма разными способами. Один, используемый и по сей день, заключался в оценке успеваемости и способностей соискателя путем проверки его знаний. Другой, более простой, — дать кандидату реальное дело и посмотреть, как он справится, что наглядно покажет ход его мыслей.
Именно этот способ Монтень считал лучшим, отмечая: «Все же, говоря по правде, знания представляются мне менее ценными, нежели ум. Последний может обойтись без помощи первых, тогда как первые не могут обойтись без ума».
Почти наверняка Монтень получил эту должность благодаря связям отца. Однако за пятнадцать лет службы он пришел к выводу, что знать закон и понимать его — это очень разные вещи. Ему, как и всем великим юристам, пришлось осознать, что теория должна подстраиваться под реальность, а не наоборот, и что только настоящий горький опыт способен сделать человека мастером своего дела.
Монтень быстро понял, что книги о многом умалчивали. Это становилось очевидно, когда он сталкивался с хитросплетениями человеческой души или неоднозначностью судебных решений. Его коллеги не отличались ни особой вдумчивостью, ни смирением. Монтень с ужасом наблюдал, как судья, о неверности которого он знал, выносил приговор за прелюбодеяние, чтобы тут же сесть за любовное послание собственной пассии. Год за годом служба оттачивала его проницательность: он учился понимать, чем дышат люди, как распознать лжеца и как докопаться до истины. Именно поэтому его пригласили служить при дворе короля Карла IX, а в конце юридической карьеры наградили орденом Святого Михаила, что фактически означало возведение в рыцари.
Столкновение с реальностью — это всегда потрясение для молодых людей. Переход из мира идей в мир королей и уголовных судов неизбежно сопряжен с беспорядком и разочарованием, но Франция времен Монтеня, казалось, и вовсе трещала по швам.
Всего поколением ранее Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу. Магеллан совершил кругосветное путешествие[26]. Коперник сместил Землю из центра Вселенной. Расцвет Возрождения принес с собой прекрасное искусство и открытия, перевернувшие картину мира. За Атлантикой открыли Новый Свет. По мере того как слухи о далеких культурах просачивались в Европу, приходилось пересматривать даже представления о размере и форме земного шара.
Но наряду с открытиями и изобретениями пришла и смута. Новые формы мысли и новые технологии, распространявшие новые идеи, расшатали авторитет церкви, долгое время служившей объединяющей силой. По словам Монтеня, появилось представление, что «весь мир рушится и близится светопреставление»[27]. Впервые люди начали оспаривать угнетающую роль священнослужителей и задаваться вопросами «Почему все именно так?» и «Должно ли так продолжаться?».
Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви. За этим последовали Реформация и Контрреформация. Вспыхнули бунты и волнения. Возникли новые вероучения, сражавшиеся не просто за право на существование, а за возможность искоренить все остальные доктрины как ереси. Свирепствовали инквизиция и гонения. Цвет Ренессанса увял на эшафоте. До терпимости и открытости эпохи Просвещения оставались еще столетия. Как сказал один историк, это был мир, освещенный только огнем[28].