Восстановление пошло быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Через неделю кузница стояла — крепкая, ладная, даже лучше прежней. Матвей к тому времени уже начал больше двигаться. Рука всё ещё была на перевязи, но ожоги начали заживать.
Когда настал день установки горна и наковальни — это стало настоящим праздником. Их нашли в завалах, закопчённые, но целые. Мужики подняли их торжественно, как святыню.
— Ставь сюда! Ровнее! — командовал Матвей хриплым голосом.
Когда наковальня заняла своё законное место, а к горну прикрепили новые кожаные меха, первый звонкий удар молота разнёсся по новой кузнице, вся деревня замерла. Это был звук возрождения. Звук надежды.
Вечером в избе Фоминых был пир. Бабы натащили своих угощений, но по рецептам Ульяны: пироги с грибами и капустой, холодец из свиных ножек (многие забивали свиней перед зимними холодами), солёные огурцы и грибы.
Квашеную капусту Ульяны хвалили и ели с нескрываемым удовольствием. За вечер ушло почти полкадушки. Но Ульяне ничего не было жалко для этих людей, которые поддержали и помогли в трудную минуту.
Матвей сидел во главе стола — бледный ещё, но с горящими глазами. Он поднял кружку с квасом.
— Спасибо вам, люди добрые... За всё спасибо. За помощь вашу... За то, что не бросили. Век не забуду.
Он посмотрел на Ульяну:
— И тебе спасибо... Жена. Ты мне жизнь спасла. Дважды. Когда из огня вытащила и... вот это всё... — он обвёл рукой избу и улыбнулся Тимошке. — ...сохранила.
Ульяна подошла к нему и прижалась щекой к его здоровому плечу.
— Мы семья, Матвей. А семья всё переживёт.
И глядя на них — на уставшего, но счастливого мужа, на румяного Тимошку и на полный стол яств — все понимали: эта семья выстоит против любого пожара.
А поздно вечером, когда их изба опустела, и они готовились ко сну Ульяна положила руку на грудь Матвея и тихо сказала:
-У меня ещё одна новость есть для тебя Матвей Фомич. Наш Тимоша старшим братом скоро станет. У нас ребенок будет. Я так посчитала:в жнивне (августе). Вот такие новости.
Она замолчала и ощутила под ладонью как от сказанного замерло его сердце, а потом застучало часто-часто от радостной новости.
Матвей крепко обнял её здоровой рукой и тихо произнес:
-Ульянушка, это же радость какая, это мне теперь надо как можно скорее на ноги вставать, к работе приступать...эх, душа моя... Радость моя светлая.
*****
Зима в этом году выдалась снежной, но мягкой. Снег укутал деревню пушистым одеялом, укрыв от мира их маленькую, но такую крепкую семью.
В новой кузнице теперь стоял ровный, весёлый гул — работа шла бойко. Матвей дневал и ночевал там, но теперь это было не бегство от тоски, а стремление обеспечить растущую семью.
В избе же царила немного другая атмосфера. Мир, наполненный запахами сдобы, тушёного мяса и тихого смеха, менял свои ароматы.
Ульяну больше не тошнило. Но её вкусовые рецепторы сходили с ума. Ей хотелось острого, горького и сладкого одновременно. Тертый корень хрена с медом и специями стал ее любимой "намазкой" на хлеб. Она венчиком взбивала майонез на огуречном рассоле, сладкое песочное печенье скрепляла перетёртым солёным салом. Тимоша только смотрел на нее круглыми глазками и даже не спрашивал вкусно ли это? Ульяна сама понимала, что это чудовищно, но ребенок, растущий в ее чреве, требовал этих сочетаний.
В один из таких снежных вечеров бокогрея (февраля), когда сумерки уже сгустились до синевы, а в печи уютно потрескивали поленья, и Ульяна опять колдовала над чем-то между печью и столом, дверь распахнулась, впуская облако морозного пара и могучую фигуру Матвея. Он был с головы до ног припорошен снегом, от его тулупа пахло морозом и дымом.
— Ульяна! Тимофей! Я дома! — прогремел его голос, привычный и родной.
Тимоша с радостным визгом бросился к отцу, пытаясь обхватить его колени.
— Папка! Ты такой холодный и колючий!
Матвей подхватил сына одной рукой, легко подбросил в воздух и, смеясь, поцеловал в макушку.
— А ты тёплый! Как печка! Ну, беги к мамке, помогай.
Он поставил сына на пол и повернулся к жене. Ульяна стояла у стола, и открывшаяся картина заставила его замереть на месте.
Она была прекрасна. Округлившийся живот уже не скрывал даже просторный сарафан. Щёки её раскраснелись то ли от жара печи, то ли от смущения, а в глазах плясали озорные искорки. В одной руке она держала солёный огурец — крепкий, пупырчатый, истекающий рассолом. В другой — миску с мёдом.
И она... макала огурец в мёд.
Матвей моргнул. Потом ещё раз. Он не верил своим глазам.
— Ульяна... — начал он осторожно, боясь спугнуть видение. — Ты... что делаешь?
Ульяна вздрогнула от неожиданности и быстро сунула огурец с мёдом в рот. Громко захрустела. На её лице отразилось такое блаженство, что Матвей не выдержал и рассмеялся.
— Это... это что опять лакомство твое новое? — спросил он, подходя ближе и снимая тулуп.
Ульяна проглотила и облизнула губы, на которых остались янтарные капли мёда.
— Вкусно! — заявила она с набитым ртом. — Хочешь?
Матвей покачал головой, улыбаясь во весь рот.
— Нет уж, ты сама... лакомись. Только объясни мне, что у нас за запахи такие... непривычные?
Он принюхался. В избе стоял густой, сложный и не очень приятный аромат..
Ульяна вытерла руки о передник и с гордостью кивнула на большой чугунок, который томился в печи на краю углей.
— А это будут голубцы!
Матвей удивлённо приподнял брови:
— Голубцы? Это что за зверь такой?
Ульяна скрестила руки на груди:
-Да, понимаю, пока не очень вкусно пахнет, но завтра... Завтра ты язык проглотишь, когда попробуешь. А сегодня у нас на ужин - лохикейтто. Староста рыбы свежей передал, вот я и решила финскую уху сварить. Таким я тебя ещё не удивляла, картофельный салат с копчёностями, солёными огурцами и майонезом и сочники с компотом. Тимошка уже штук пять с молочком умял. И уха ему понравилась, да, сынок?
Тимоша, улыбаясь, закивал головой.
Матвей сел за стол, зачерпнул ложкой сливочный бульон, и абсолютно не боясь непонятного названия этого супа, оправил ложку в рот.
Ульяна подперев щёку ладонью,улыбаясь, смотрела, как пустеет миска с ухой. Когда на дне ничего не осталось, муж протянул ей