Запах. Воняет им. Из ваших задниц, думаю, тоже воняет, но вы их с собой носите.
«Ладно, — говорю, — хотите уходить, уходите. Мне с вас ничё не надо». А как иначе?
Расстались мы по-хорошему, слова дурного друг другу не сказали. Жалко, мне эти люди пондравились.
И вот гляжу я цельный день через забор, иной раз пойду в лес по землянику или по грибы, а то за орехами, когда им пора подойдет, кормлю кошек, поросенка да кур, да ракию потягиваю.
Мне ракия пользительна, успокаивает. Раньше-то так не было. А теперича как третью выпью, все как-то по-другому оборачивается. О покойниках своих не думаю. И что одна осталась, и так одна и подохну. Все мне равнехонько и вроде бы даже хорошо.
А раз такое дело, я беру бутылку и потихоньку наливаю четвертую, а там и пятую. А за ей можно и ишо.
Ракия, Петрия, говорю я себе, вещь для тебя очень пользительная. Ничё нет ее лучше. Пей на здоровье, Петрия.
Перевод с сербскохорватского О. Кутасовой.
Рамиз Кэльменди
ИСПОВЕДЬ ДЕВУШКИ
Мое имя Букурия. А называют меня Буби. Еще в детстве пристало ко мне это ласковое имя. Да так и осталось. Все меня зовут Буби, и мало кто знает, что имя мое Букурия.
У всех моих подружек-студенток — соседок по комнате — тоже есть уменьшительные имена. Милицу зовут Мики, Викторию — Вики… И мою самую близкую подругу Сузанну, с которой мы неразлучны с детства, тоже называют Сузи. Мы приехали учиться вместе с Сузи. И койки наши стоят рядом. Она изучает историю, я — литературу. Мы обе станем учительницами. И нас обеих называют уменьшительными именами. Это сейчас в моде. А мода для людей закон. Особенно для женщин. Подобные имена словно переносят тебя в мир иллюзий. Дают возможность походить, пусть лишь именем, на какую-нибудь кинозвезду…
Интересно, который теперь час? Почему я не слышу знакомых шагов по коридору? И легкого стука в дверь? В комнате я одна. Сейчас здесь только память о нем и предчувствие его скорого прихода. Я лежу на койке. Ожидаю, думаю…
…В то время на улицах моего города повсюду встречались незнакомые лица, расхаживали чужие люди в новеньких военных мундирах. Они говорили на языках, которых я не понимала. Училась я тогда в третьем классе гимназии. Вместе с Сузи. По утрам мы ходили с ней на занятия, а ближе к вечеру, тоже вместе, отправлялись в городскую тюрьму. Мой отец сидел в тюрьме. Каждый день мы носили ему еду. Мать собирала передачу в кошелку. Сузанна поджидала меня на улице, и мы вместе шли в тюрьму, находившуюся на краю города, перед виноградниками.
Около большой железной двери стоял часовой. Завидя нас, он нажимал кнопку звонка. В двери был глазок. Через несколько минут глазок приоткрывался, и оттуда выглядывал тюремный надзиратель. Слышался тяжелый лязг отворяемой двери, и он выходил к нам. Он уже знал нас. Мы были очень точны. Каждый день. Он не вступал ни в какие разговоры, и всякий раз мы слышали одно и то же.
— Это для Османа?
— Да, для Османа.
— Постойте здесь, я верну вам кошелку.
Пока он стоял перед нами, мы украдкой заглядывали в открытую дверь и видели огромный двор, в котором царила мрачная тишина. Но высмотреть нам ничего не удавалось. В безмолвном, каком-то бездушном пространстве двора я пыталась увидеть отца. Хотя бы один раз. Только бы знать, что он действительно здесь. Что он жив, что он получает передачи, которые собирает ему мать и приносим мы с Сузанной. Каждый вечер.
Но большая железная дверь закрывалась. Мы возвращались домой, и сегодня не узнав ничего нового о судьбе отца: жив он или убит?
Говорили, что в тюрьме принимали передачи и в тех случаях, когда заключенных давно уже не было в живых.
Потому-то я все внимательнее обшаривала взглядом пустынный двор, где, как я предполагала, мог быть отец. Его забрали уже давно, но ни разу ничего о нем не сообщили. Я даже стала забывать, как он выглядит…
Но ведь он заверил меня, что вечером придет. И почему только он не назвал точного часа?! Его приход избавил бы меня от воспоминаний, которых я так не хочу. Почему же его нет?
…В то время я была обыкновенной девчонкой, такой же, как все. Училась вместе с Сузанной в третьем классе гимназии. Везде и всюду мы бывали вместе. До того, как на меня обрушилась эта страшная лавина, до того, как все это произошло, я хотела быть красивее, чем Сузанна. Красивее любой своей одноклассницы. Самой красивой девушкой города.
Но я знала, что не должна красиво одеваться и часто менять наряды, как это делали другие девушки. Как Фатмира. Она трижды в день появлялась в разных платьях. А я знала: я не имею права трижды в день менять наряды. Не могу. Не должна.
И все потому, что мой отец в тюрьме. А у Фатмиры отец на свободе. Они вместе выходили на вечерние прогулки. Мой отец — заключенный. Мои прогулки — это ежедневный путь вместе с Сузанной от дома до тюрьмы и обратно.
Фатмира меняла наряды. И гуляла. И с отцом и одна. Ее отец частенько прохаживался с заполнившими город чужаками. Он понимал их языки. И умел говорить на них. По-немецки. По-итальянски. Люди сторонились его. Боялись. Я не раз видела его с теми. И думала: наверняка они ему дают деньги. Потому-то Фатмира и может менять наряды по три раза на день. А у меня отец в тюрьме, думала я. Но если бы он и был на свободе, если бы и стал появляться с чужаками на людях, он, мой отец, никогда не принял бы от них денег. Я была убеждена. По-другому сложились бы его отношения с этими надменными чужаками. Да я и сама ни в коем случае не согласилась бы вот так менять по три платья на день. Хотя я любила хорошо одеваться. И хотела быть самой красивой девушкой города. Нет! Я бы порвала все эти платья. А Фатмира хвастается ими. Поводит плечами. Виляет задом. Так и подергивается на ходу. Голову задирает, грудь выпячивает.
Каждый раз, когда он приходит ко мне, я повисаю у него на шее. Как кошка. И сегодня мне не терпится его увидеть. Надо же так задержаться! Отчего он не приходит? Сколько все-таки уже времени? Сегодня я