Но тут… пилочка ломается пополам, и одна половина остаётся торчать в замке. Я бросаю взгляд на Аро, из груди вырывается стон, плечи бессильно опускаются. Она закатывает глаза и подходит ко мне.
– Серьёзно, отойди в сторону.
Я отступаю и смотрю, как она достаёт свою связку ключей с тщательно спрятанными маленькими инструментами из её «беспутной» юности. Достав мою сломанную пилочку из замка, она вставляет в него маленькую отмычку. Придерживая ее одной рукой, она находит ещё одну и просовывает её в замочную скважину.
Я рада, что попросила её встретить меня здесь. Она учила меня делать это трижды, но у меня всё равно не выходит. Надо было просто поехать домой, чтобы отмыться, но Неделя соперничества начинается сегодня вечером. Я должна быть здесь.
Её взгляд скользит к моей руке.
– У тебя кровь.
Я опускаю глаза и вижу, как кровь растекается по длинной кости указательного пальца.
Снова касаюсь подбородка и поднимаю руку, видя несколько тонких алых полосок. Да, это была не грязь, как я думала раньше. Это будет трудно скрыть.
Она возится с замком, и я понимаю, что она сдерживается. Она знает, что я упала с мотоцикла, пока тренировалась нелегально и без разрешения сегодня вечером, и что у меня на лице кровь, потому что я сняла шлем во время гонки.
– Что будет, если ты получишь травму и останешься там совсем одна? – спрашивает она.
Я проверяю телефон: два пропущенных от папы. Убираю его обратно в карман.
– Ты сталкивалась с людьми с оружием. Одна, – указываю я. – Это ерунда.
– А что случилось с первым человеком, который заставил меня почувствовать, что я больше никогда не буду одинокой? – спрашивает она, имея в виду моего кузена Хоука. – Я оседлала его.
Я хмурю брови.
– Фу.
– В твоей старой машине… – дразнит она, и я слышу щелчок.
– Боже. – Я ворчу себе под нос. – Двигайся.
Я отталкиваю её в сторону, выдёргиваю её связку ключей, швыряю обратно и распахиваю дверь.
Хоук на год старше меня, так что он присутствовал в каждый момент моей жизни. Я знала его ещё до того, как он вообще начал замечать девочек. До того, как у него появились мышцы.
Мне не хочется слышать о том, чем он занимается, оставляя в моей голове нежелательные образы. Но как подруге ей иногда хочется поговорить со мной о своём парне, и это… противно.
Я вхожу в пустую школу, коридор тёмный и тихий, она следует за мной, захлопывая дверь. Музыка и рёв со стадиона просачиваются внутрь, но лишь как отдалённый гул, а свет луны и футбольного поля льётся сквозь окна под потолком.
Я иду вперёд, а необычно спокойный голос Аро звучит позади меня.
– И я не считаю, что сталкиваться с людьми с оружием было умно, – напоминает она. – Я делала то, что должна была, понимаешь?
Я бросаю ей мягкую улыбку. Понимаю.
Она родом из Уэстона, мрачного и обветшалого фабричного городка на другом берегу реки, где живут все местные малолетние преступники, потому что полиция туда не заглядывает. Он находится менее чем в десяти милях отсюда, но это совсем другой мир по сравнению с Шелбурн–Фоллз. Их самое новое здание построено на рубеже веков – я имею в виду позапрошлый век, – и вам повезет, если вы найдете два работающих уличных фонаря подряд.
Но даже если бы она выросла с теми же привилегиями, что и я, она всё равно не стала бы терпеть, когда ей говорят, что она не может иметь того, чего хочет.
– И я должна это сделать, – объясняю я.
Я должна тренироваться, даже если приходится делать это в одиночку. Этот город думает, что знает, кто я, потому что знает, кто мои родители, но на самом деле никто не хочет, чтобы я была собой. Они видят не меня. Они видят Трента.
Мы идём дальше, я снимаю куртку и сапоги, оставляя грязный след по коридору.
Я указываю на 58 кабинет, когда мы проходим мимо.
– Вот та самая комната, где моя мама плакала и сказала папе при всём классе, как сильно по нему скучает…
Аро слышала все истории о том времени, когда родители моих кузенов учились здесь.
Мы идём дальше.
– А это столовая, где дядя Мэдок пригласил её на выпускной, – щебечу я, проходя мимо окон недавно отремонтированной столовой.
Мы доходим до спортзала, и я машу рукой в сторону двери справа.
– А это раздевалка, где мой папа ударил его после этого.
А потом я останавливаюсь, поворачиваюсь и резко киваю подбородком на шкафчик с номером 1622, который выставлен на всеобщее обозрение всем проходящим мимо.
– А это тот самый шкафчик, где нашли мобильный телефон.
Он стоит вместе с двумя другими в витрине рядом с трофеями, чемпионскими баннерами, старыми фотографиями, лентами за плавание, газетными вырезками о знаменитых выпускниках (включая не только моих родителей, но и мэра Мэдока и писательницу тётю Джульетту) и некоторыми винтажными вещами. Экспозиция тянется почти на двенадцать футов вдоль длинной стены.
Я смотрю на облупившиеся жёлтые шкафчики, номер 1–6–2–2 слева.
– Откуда ты знаешь, что это тот самый? – спрашивает она.
Я не моргаю и не смотрю на неё.
– Хоук взломал кое–какие старые школьные записи, когда я попросила.
Металлические углы поржавели там, где стёрлась краска, а вмятины и царапины разбросаны по каждому квадратному дюйму от вентиляционных решёток до нижней части ручки.
Более двадцати лет назад мои родители подняли эту ручку и обнаружили украденный мобильный телефон моего отца, который Нейт Дитрих использовал, чтобы заставить мою маму поверить, будто папа выложил видео, где они занимаются сексом.
Это был шкафчик его сообщницы, Пайпер Бёрк, и администрация не обратила на это внимания, когда в прошлом году решила установить новые шкафчики, а несколько старых сохранить для ностальгической выставки об истории школы. Но обратил внимание мой сводный кузен, Кейд. Он не хотел, чтобы этот шкафчик отправили на свалку, поэтому проследил, чтобы его включили в число артефактов, сохранённых в этой длинной стеклянной витрине, мимо которой мне приходится проходить по несколько раз в день.
Много людей видели то видео тогда, и у них теперь есть дети, которые учатся здесь. Его не забыли, и хотя никто не посмеет сказать ни слова моим родителям, этот секрет, который вовсе и не секрет, всё равно медленно заполняет