Я прячу ключ обратно в джинсы и бросаю замок в ящик.
На чердаке больше ничего нет.
Ни пустых бутылок из–под алкоголя, ни презервативов, ни коробок из–под пиццы, ни граффити. Аро была права. Бунтари не оскверняют этот дом.
Позади меня раздаётся скрип, я оглядываюсь через плечо и вижу, как Хантер проверяет заперто ли окно. Половица под ним снова скрипит, когда он переступает с ноги на ногу.
Я пересекаю комнату, направляясь к нему.
– Стой.
Он поворачивается ко мне, я слегка отодвигаю его в сторону, приседаю и поднимаю половицу. Внутри лежит газета, я вытаскиваю её и раскрываю.
Оттуда высыпаются фотографии. Хантер наклоняется и подбирает их. Я встаю, рассматривая их вместе с ним.
Двое темноволосых мальчиков, один плачет, а другой смотрит в камеру большими голубыми глазами. Один возраст, одинаковые лица.
– Близнецы, – шепчет Хантер.
На другом снимке женщина за столиком для пикника на улице. На ней простое платье, стол уставлен едой. Дикону и Конору на вид лет тринадцать, они сидят на скамейке.
– Близнецы, – говорю я, указывая на мальчиков и догадываясь, что Дикон – тот, кто и на этом фото выглядит чем–то разозлённым. – Дикон. Конор. – Затем я указываю на парня постарше, сидящего на краю стола, лет шестнадцати. Чёрные волосы, карие глаза. – Манас.
На Манасе та самая футболка No Fear, что сейчас на мне.
– О боже, – выдыхаю я. – Здесь с ней были двое братьев, но не близнецы. Конор действительно умер.
Он покончил с собой.
Я встречаюсь взглядом с Хантером.
– Переписывались не Конор и Дикон. Это были Дикон и Манас.
Не знаю, рассказывали ли Хоук или Кейд Хантеру, но он не просит объяснений.
Братья, которые охотились за ней, – это близнец, который выжил, и старший брат.
Я смотрю на Манаса на фото. Он тот самый из записок, кто спускается с чердака.
Что–то в том, как он сидит на краю стола на фото, точно как...
– Ваши родители были рядом? – спросила я Бастьена.
– Нет. – Он покачал головой. – Но я всё равно не мог приходить и уходить, когда хочу. Братья.
Младшие.
Я изучаю газету, вижу заголовок о наводнении в ту ночь, когда она, вероятно, исчезла.
На меня смотрит фотография воды, разлившейся по берегам реки и затопившей улицы в районе фабрик, а в голове вспыхивают образы.
Сидит на краю стола, точно как...
Точно как он облокачивается на свой стол в школе.
– О боже, – шепчу я.
Он осветлил волосы до тёмно–каштанового, и он старше, чем на этом фото, на двадцать пять лет, но это он.
– Можно заехать в школу? – спрашиваю я Хантера.
Он кивает.
– Да.
Я быстро фотографирую газету и снимки для Хоука и кладу всё обратно, где нашла. Телефоны, записки... кто–то подбрасывает нам улики.
Но они дали нам не эти вещи. Я оставлю их здесь.
Мы спешим в школу, Хантер проводит меня через автомастерскую. Ворота легко приподнимаются – мы проскальзываем внутрь и сразу бежим наверх.
Хантер берёт меня за руку, ведёт, и мы останавливаемся у кабинета Бастьена. Дверь распахнута настежь.
Но ещё до того, как я вхожу, я вижу – здесь что–то не так. Мы заходим, медленно осознавая голые стены, пустой стол и чистую доску. Нет лампы. Нет коробки с маркерами или ручками. Никаких плакатов с работами учеников на стенах.
Будто комната всегда была заброшена.
– Его нет, – говорю я.
Он знал, что я догадаюсь, кто он?
Или он боялся чего–то другого?
– Что это? – спрашивает Хантер.
Я смотрю, как он поднимает конверт с моей парты в первом ряду. Я подхожу и замечаю, что на всех партах лежат конверты.
Я беру тот, что в руке Хантера, и вижу на нём моё имя и домашний адрес.
– Письма, – говорю я ему. – Письма, которые мы писали родителям... которые никто не собирался отправлять.
Он снова смотрит на лицевую сторону, затем переворачивает. – «Вскрыть через двадцать два года», – читает он.
Я смотрю на надпись, которую не писала, на оборотной стороне клапана. Двадцать два года?
Он проходит между партами, поднимает ещё несколько.
– На всех так написано.
Я оглядываюсь, надеясь найти ещё какую–нибудь зацепку. Почему он ушёл? Он виноват?
Дикон с ним?
Должно быть, они оставили коньяк на могиле Конора. Новый Орлеан.
Хантер снова подходит ко мне.
– Открой письмо сейчас.
– Я знаю, что там написано, – говорю я ему. – Я это писала.
– Тогда почему он хочет, чтобы его открыли через двадцать два года?
Я вспоминаю его лекции о соперничестве и дискуссии о гордости сообщества и о том, что мы увековечиваем из поколения в поколение.
– Потому что мы писали их не своим родителям, – наконец понимаю я. – Мы писали их себе, будущим родителям. Потому что мы меняемся.
Как, наверное, изменились мои родители и его. Мой папа был очень похож на меня. Теперь эта мысль пугает его.
– Но почему не двадцать? – настаивает он. – Почему двадцать два?
– Потому что он... – я сглатываю и качаю головой. – Потому что он потерял её двадцать два года назад.
Он хочет, чтобы нам было за сорок, как ему сейчас.
Я складываю конверт и засовываю его в карман, в последний раз покидая класс.
Хантер берёт меня за руки, пока мы идём по коридору.
– Думаешь, он вернётся? – спрашивает он.
– Надеюсь, что нет.
Но я говорю это с лёгкой улыбкой. Если он в чём–то виновен, мне бы хотелось узнать больше, прежде чем желать его поимки.
А если он виновен в её исчезновении – или смерти, – то они с Диконом опасны. Лучше бы их не было рядом.
Кажется, я буду немного скучать по мистеру Бастьену.
Но вот Манас Доран мне бы вряд ли понравился.
Хантер обхватывает меня руками и поднимает, неся по коридору.
– На мою игру в пятницу тебе нужна экипировка Бунтарей.
Я стону.
– О, ты уверен?
Может, у Аро есть футболка, которую я могла бы одолжить, но всё же...
Он смеётся, прижимаясь лбом к моему лбу.
– Я сделаю так, чтобы оно того стоило.
Бабочки порхают у меня в животе, когда я думаю о костюме, в который смогу переодеться на вечеринку в честь Хэллоуина после игры. Выиграет он или проиграет,