– Разворачивайтесь.
– Что?
– Пожалуйста, – умоляю я Корал. – Мне нужно на трек.
Она медлит мгновение, а затем жмёт на газ и выкручивает руль, разворачиваясь. Мы летим обратно вниз по Нок–Хилл.
Но мы проезжаем дом мимо.
– Я могу взять мотоцикл, – выпаливаю я.
– Нет, мы тебя отвезём, – говорит она.
– Хочешь переодеться? – Мэйс смотрит на меня, потом на Корал.
Но дом мы уже проехали. Я смотрю на Коди.
– Давай свою одежду.
Её брови взлетают чуть ли не до линии волос.
Она начинает раздеваться, и через пару минут я уже в её джинсах, а она – в моём платье. Я натягиваю её худи через голову.
– Не знаю, есть ли у Хантера телефон, – говорю я всем, кто слушает. – Можете написать кому–нибудь на танцах? Попросите передать ему, что я сильно задержусь?
Мэйс берёт телефон и начинает печатать.
Мы въезжаем в Фоллз и с трудом пробираемся сквозь толпу – здесь много машин и людей. Корал в итоге просто выруливает настолько вперёд, насколько возможно, и паркуется.
– Спасибо, ребята. – Я выпрыгиваю. – Извините, что притащила вас сюда!
Я срываюсь с места, но замечаю, что Корал выключает мотор, и все вылезают. Они подходят ко мне, поправляя одежду.
– Тебе же нужно будет вернуться, – говорит она.
– Я найду кого–нибудь, – отвечаю я ей. – Вы уверены?
Но тут лицо Мэйс озаряется. Ну, настолько озаряется, насколько она вообще способна веселиться.
– Ни хрена себе. – Она осматривает трек, толпу и пролетающие мимо байки. – Я здесь никогда не была.
Коди смотрит во все глаза, жуя жвачку, и я улыбаюсь.
– Пошли, – говорю я им.
Мы заходим, минуя металлоискатели, и я киваю Паксу, одному из охранников в чёрном поло.
– Привет, Дилан, – говорит он.
– Они со мной, – говорю я ему, указывая на подруг.
Он пропускает нас, и я веду их к трибунам.
– Еда вон там. – Я указываю налево и машу рукой в сторону мест. – Садитесь где хотите.
Супербайки несутся слева, а где–то вдалеке, за холмами, на треке глубоко в поле, слышны мотогонки. Люди рассредоточились повсюду: стоят у ограждений, смотрят, некоторые сидят в своих собственных креслах, которые принесли с собой. Пиво льётся рекой, и я чувствую запах фургонов с едой, торгующих бургерами, сэндвичами и крендельками.
Мой брат сидит в комментаторской кабинке, на шее висит бинокль, которым он не пользуется, потому что играет в игры на папином телефоне.
Я подбегаю, запрыгиваю на край кабинки и перекидываю ноги. Снимаю с него бинокль и надеваю на себя.
– Эй! – выпаливает он.
Но сопротивляться он и не думает.
Я смотрю в бинокль и вижу Ноя в зелёно–серой форме: он взлетает над холмом, в воздухе, и легко приземляется. Он даже близко не на первом месте.
– Давай же...
– Ван дер Берг стоит на подножках, ноги на земле, пробивается сквозь колею, – говорит толпе Шейн Бенчли.
– Синклер, Фаль и Вейсман взлетают вверх, – добавляет другой, кажется, Дюбуа. – Рихтер откатывается на пятое.
– И вот он, последний круг...
Я смотрю, как Ной ускоряется, мчится всё быстрее и быстрее.
– Стюарт сокращает отставание, – говорит Дюбуа. – Мы видели, как Вейсман вильнул, заднее колесо попало в колею, и Ван дер Берг срезает четыре секунды с отрыва Синклера...
Мой отец стоит в яме, в наушниках, наверное, говорит с Джексом в башне.
– И Ван дер Берг вырывается вперёд! – кричит Бенчли. – Быстро приближается!
Ной проносится через финишную черту, и я выдыхаю, широко улыбаясь.
– Ску–у–ука, – стонет мой брат.
Я смеюсь и возвращаю ему бинокль. Не то чтобы он им пользовался.
Спрыгнув обратно, я бегу к папе. Он стоит рядом с моим мотоциклом, на котором нет ни следа грязи с прошлой поездки.
– Мама всё ещё в больнице, – говорит он мне, протягивая мою экипировку.
Я открываю сумку, пропускаю штаны и, хватая куртку, стягиваю худи Коди.
Застегнув молнию, я забираюсь на байк и беру у него шлем.
– Так, ты не садилась на байк пару недель, – говорит он.
Я вздрагиваю. Могу сказать ему, что это не совсем так, но подожду до победы.
– Эти парни...
Но я перебиваю.
– Спортсмены, гонщики...
Есть куча других слов, которые он может использовать, включая меня.
– Спортсмены, – поправляется он, – едут в Питтсбург отбираться на чемпионат. – Он впивается в меня строгим взглядом. – Шесть кругов. Это показательное выступление. И всё. Ты едешь, учишься, держишься в своем темпе. Не больше. Поняла?
Я улыбаюсь, но колени дрожат.
В животе всё переворачивается, и сердце, кажется, плавает где–то в горле.
Мне страшно.
Но я вспоминаю слова Аро. Либо любовь, либо страх.
Я наклоняю голову к отцу.
– Я справлюсь.
Он помогает мне надеть шлем, я вставляю наушник и слышу, как приближаются другие байки. Они проезжают мимо, один смотрит на меня, пока не проезжает так далеко, что уже не может видеть. Я дышу чаще, застёгиваю ремешок и натягиваю перчатки.
Папа смотрит на меня, я встречаю его взгляд.
Он выглядит так, будто затаил дыхание.
– Я не сказал матери, что разрешил тебе это, так что...
– Я не умру.
Он смеётся, целует мой шлем и замирает, будто хочет передумать.
Но не передумывает.
– Я люблю тебя, – говорит он.
Он отступает, я завожу мотор и кричу:
– Я тебя тоже люблю!
Я выезжаю на стартовую линию, встраиваясь в ряд с другими гонщиками – все мужчины, все гораздо опытнее, в чём я, наверное, виню своего отца, но, эй, я ещё и младше.
Подбородок дрожит, я сжимаю руль, пытаясь заставить руки работать. Всё горит от адреналина, а конечности кажутся ватными.
Ты меня любишь?
Я слышу голос Хантера, будто пробую его на вкус.
Ты меня любишь?
Зубы дважды стучат, прежде чем я их останавливаю, и почему–то глаза наполняются слезами. Это волнение. Только и всего.
Ты меня любишь?
Я ищу его взглядом вокруг.
Я не сказала ему. Надо было попытаться позвонить.
Я закрываю визор и произношу слова, видя его лицо перед собой.
– Я люблю тебя, – шепчу я.
Достаю телефон, захожу в свои приложения, но тут вспоминаю, что так и не скачала ничего на новый телефон.
Но как