– Куинни! – зовёт он.
– Куинни–бобина! – доносится дразнящий голос Кейда издалека.
Ненавижу эти прозвища. Надо бы им сказать, но в нашей семье все друг друга дразнят, и я не хочу создавать неловкость сопротивлением.
Хоук медленно крадётся где–то вне поля моего зрения, и я упираюсь ладонями в балку под собой, немного приподнимаясь. Перепрыгиваю с одной балки на другую, следуя за их голосами в тусклом свете, струящемся снизу.
Здесь наверху довольно темно, но это было единственное укрытие, о котором, как я подозревала, они не знают.
Они прочёсывают дом, и я не заглядываю вниз, чтобы увидеть, какие комнаты они обыскивают. Кухню, кладовую, кабинеты…
Достаю компас, открываю крышку, нахожу север. Поворачиваюсь туда, куда указывает стрелка: впереди озеро – надо выйти из дома, пересечь лужайку и выйти к пляжу. Затем разворачиваюсь налево: выход – в ту сторону.
– Мы идём за тобой, Куинн! – угрожающе говорит Хантер.
И следом голос Кейда:
– Я просто надеюсь, мы найдём тебя раньше, чем она.
Она…
Я оглядываюсь через одно плечо, потом через другое, смотрю вверх и по сторонам.
Лесная тварь.
Так они её называют. Дух, живущий на крошечном островке посреди озера. Летний лагерный городской миф. Я всматриваюсь в дальние закоулки тёмных углов, где стены чердака теряются в чёрной бездне. Она может быть там.
Но я отмахиваюсь от мыслей и снова опускаюсь на колени. Он просто пытается выманить меня испугом. Я не верю в призраков.
И я вообще не понимаю, зачем играю в прятки. Я вовсе не хочу воровать квадроциклы для тайной поездки по лесу. Это лишь одна из многих моих черт, из–за которых кажется, будто я никогда по–настоящему не вписывалась в семью. Они все обожают управлять чем–нибудь. Особенно взрослые. Машинами, мотоциклами, дронами, лодками, багги…
Припав пониже, я заглядываю в маленькую дырочку в потолке.
Они все любят скорость, и все они – в парах.
Мои братья и их жёны…
Мои родители…
– Помочь тебе? – слышу я голос мамы сквозь отверстие.
Вижу, как она берётся за другой конец стола, помогая маме моего брата – первой жене моего отца – освободить комнату. Вся семья собралась в эти выходные, чтобы помочь моему брату Джексу и его жене Джульетте расчистить и привести в порядок домики перед ремонтом, который будут делать осенью и зимой, до приезда новых летних отдыхающих.
Мадлен, бывшая жена отца, напрягается.
– Нет, я справлюсь.
– Всё в порядке, – говорит мама, пятясь назад и вынося стол из комнаты.
Но Мадлен опускает свой конец и резко бросает:
– Кэтрин, пожалуйста.
Я щурю глаза. Мама Мэдока всегда была добра ко мне. Почему она так груба сейчас?
Моя мама замирает, её лицо выражает нерешительность. Она похожа на Джареда. Немного. И на меня, когда я не знаю, что сказать. У нас у всех одинаковые глаза. Карие, как шоколад, как все говорят.
А мои светлые волосы – от папы.
Я вцепляюсь пальцами в деревянную балку. Мне не нравится, как мама Мэдока разговаривает с моей. Мадлен не кричала, но её тон напомнил мне, как братья отчитывают своих детей.
В поле моего зрения появляется отец. Его хаки в пыли, а на белой футболке – зелёные пятна краски. Он ничего не говорит своей первой жене, а вместо этого берёт маму за подбородок и мягко смотрит на неё. Его пальцы вплетаются в выбившиеся пряди длинных тёмных волос, вырвавшихся из её небрежного пучка.
Я пригибаюсь ещё ниже, внимательно наблюдая. Я не должна знать, почему первая жена отца не ладит с мамой, но я знаю.
Мама отстраняется от отца.
– Я посмотрю, что они делают на кухне, – говорит она ему, и слышно, как слёзы застревают у неё в горле.
Мама выходит из маленькой комнаты – кажется, когда–то она была старомодной библиотекой, – и отец поворачивается к своей первой жене.
– Прошли годы. Десятилетия, – напоминает он. – Как долго ты будешь заставлять её расплачиваться?
– Я не пытаюсь причинить ей боль, – говорит Мадлен. – Но между нами никогда ничего не будет нормально.
Моя мама была любовницей моего отца. Долгое время, кажется.
Мама Мэдока хоть и добра ко мне, но приезжает редко. Она живёт в Новом Орлеане с мужем, и Мэдок с семьёй чаще ездят к ней. Они даже один раз брали меня с собой.
Отец понижает голос.
– Ты должна злиться на меня.
– Я и злюсь.
Отец делает шаг ближе.
– Она была молодой.
– А потом перестала, – быстро парирует Мадлен.
Разница между моими родителями пять или шесть лет. Ему было за двадцать, он уже был женат и имел ребёнка. Моя мама была подростком с собственным малышом на руках. Для меня странно, что кто–то может их ненавидеть, но мне нравится, что отца волнует только то, что кто–то ненавидит маму. Ему больно это видеть.
Мадлен вздыхает.
– Я не собираюсь сейчас в это вдаваться. – Она расправляет плечи. – Ты женат уже пятнадцать лет, и я знаю, что ты счастлив. Я тоже, – говорит она ему, прежде чем опустить голос почти до шёпота. – Но я всё ещё это чувствую, понимаешь?
Я прижимаю ухо к отверстию.
– Чувство ненужности, – продолжает она. – Ночи, когда я была одна, зная, где ты, и гадая, что, чёрт возьми, не так со мной, что ты бежал к ней. – Её тон становится жёстче. – И ничто не заглушает ту боль, хоть даже твоя дочь красива и добра, и Мэдок её обожает, но она получит тебя в лучшие годы, а он получил тебя в худшие, – рычит она, и голос срывается на сдавленное рыдание.
Мне хочется защитить отца. И маму. Они хорошие родители и хорошие бабушка с дедушкой, они не делают ничего плохого.
– Вся эта боль из–за того, что ты не мог перестать трахаться с ней, – говорит мама Мэдока.
Я вздрагиваю.
Она продолжает:
– Ты не вправе требовать, чтобы я забыла лишь потому, что, по–твоему, прошло достаточно времени.
Отец опускает глаза, и отчасти я понимаю грусть на его лице. Думаю, я бы тоже злилась на её месте, будь это мой муж.
– Прости, – шепчет он.
– Ты бы что–то сделал иначе?
Сначала он молчит. Может, скажет, что не стоило жениться на Мадлен. В смысле, если он её не любил, то…
Но вместо этого он