Я повзрослел и набрался опыта, но не здесь. К тому времени, как я был готов, летний лагерь уже обустроили. Вокруг было слишком много людей.
Теперь я слишком стар.
– Эй, Младший.
Я поднимаю взгляд и вижу Фэллон, идущую по лужайке ко мне.
Улыбаюсь. «Младший»?
– Что? – дразнит она, зная, в чем дело. – Ты вылитый он.
Я поворачиваю голову и вижу, что Мэдок все еще на лужайке за ее спиной. Одна его нога в мешке для картошки, и он участвует в гонке на трех ногах вместе с каким–то ребенком и другими родителями с их детьми. Пиджак он снял, а голубой галстук ослабил.
– Я уже взрослый. – Я выпрямляюсь, когда она облокачивается на капот рядом со мной. – У меня свой стиль, спасибо. Я бы ни за что не решился надеть галстук пастельных тонов.
– Готова поспорить, ты все еще можешь определить, в стрингах женщина или нет.
Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Черт, я забыл, что она знает, как Мэдок научил меня этому много лет назад.
Пожимаю плечами.
– Ну, он проследил, чтобы я усвоил самые важные уроки.
Мы смотрим, как он участвует в гонке на трех ногах, улыбаясь до ушей, и пока все родители и вожатые, наверное, думают, как это мило со стороны мэра заглянуть и провести с ними время, мы с Фэллон оба знаем, что ему это нравится не меньше, чем детям. Я не сомневаюсь, что он хотел бы поучаствовать и в «Цветной войне», и в битве с едой.
Он сохраняет молодость всех, кто его окружает. Я мысленно прошу его обернуться и подойти, потому что Фэллон замолчала, и я знаю, ей есть что сказать.
– Лукас…
Я опускаю голову.
– Мне там хорошо, – говорю я ей. – Все в порядке. Я люблю вас всех. Я просто…
Выдыхаю и смотрю на нее. Она повернула голову в мою сторону.
– Я просто… переехал. – Я киваю. – Моя жизнь теперь там.
Это все, что я всегда говорю. Как есть. Это не изменится.
Она покусывает нижнюю губу, в уголках ее глаз залегли едва заметные морщинки. Она, не считая моей матери, больше всех заботилась обо мне. Я даже пошел по ее стопам, изучая инженерию и архитектуру.
– Знаешь, Мэдок всегда был лучшим родителем, – тихо, но твердо говорит она. – Я всегда это знала. Он сильный. Он знает, когда не стоит ничего говорить, и может сдержать порыв гнева. – Она смотрит на меня. – Он терпеливый. А я нет.
В уголке ее рта появляется едва заметная улыбка.
– Мне это мешало гораздо больше, чем я хочу признать, – говорит она мне. – Я не люблю ждать, когда люди одумаются, потому что это пустая трата времени.
Меня всегда забавляло, насколько Мэдок отличается от своей жены. Женщины, в которую он влюбился, когда они были детьми, еще до того, как она стала его сводной сестрой.
А когда их родители разлучили их, он привязался к лучшему другу, который был точь–в–точь как она. Джаред – вспыльчивый и горячий, прямо как Фэллон. Им обоим требуется больше усилий, чтобы контролировать себя, чем Мэдоку.
– Твоя жизнь не там. – Она щурит глаза, обвиняюще глядя на меня. – Думаешь, я не общаюсь с фирмой? Ты работаешь семь дней в неделю, ни разу не был в отпуске за восемь лет, и я видела твой календарь.
Я сжимаю кулаки.
– Что?
Моя компания входит в тот же холдинг, что и ее. Мы много общаемся и отчитываемся перед одними и теми же людьми, в зависимости от проекта.
– Каждая минута распланирована, – говорит она мне, будто я сам не знаю. – Твои встречи, твоя еда, твои тренировки. Даже… – Она выдыхает, отворачиваясь. – Ужины, которые длятся ровно два с половиной часа.
Я провожу рукой по волосам.
– Господи.
Это уже гораздо более личное, чем ей нужно знать. Черт возьми.
Мне тридцать три, и я занят. Я подумаю об отношениях, когда будет время. А времени прямо сейчас нет ни на что, кроме хорошего ужина и пары часов в гостиничном номере время от времени с женщиной, которая тоже занята своей карьерой и не хочет большего.
– Ты не живешь, – говорит она. – Не там. Не где–либо еще. Не лги мне.
Я приподнимаю бровь и отворачиваюсь, желая выплеснуть гнев.
Но не стану. Не с ней.
Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Я хорош в своей работе, у меня есть друзья, и я не хочу впутывать в это женщину. Что, если меня переведут в Берлин или Сидней?
И мне нравится иметь личное пространство. Я знаю, что она хочет как лучше, но она слишком навязчива.
– Фэллон? – Я смотрю на нее, стараясь говорить как можно мягче. – Ты мне не родитель.
Клянусь, она не шевелится. В ее глазах ни проблеска света. Но боль все равно заметна.
Я вздыхаю, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Она такая маленькая рядом со мной, как я когда–то был рядом с ней.
– Прости, – шепчу я.
Не думаю, что жалею о сказанном, потому что, кажется, ей нужно было напомнить, что у меня есть мама. И у меня был отец. Им с Мэдоком не нужно брать на себя это бремя.
Хотя, наверное, я понимаю. Они помогли мне вырасти.
– Позволь мне насладиться временем, пока я здесь, – говорю я ей. – Позволь мне попробовать тот ирландский виски, который, я слышал, Мэдок так хорошо готовит.
Улыбка расползается по ее лицу, но она все еще не смотрит на меня.
Слышу команду.
– Ты остаешься на выходные.
Но это говорит не она. Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне подходит Мэдок. Он закатывает рукава, а его пиджак висит на руке.
– Я должен вернуться в воскресенье.
Он ничего не говорит, просто бросает на жену нечитаемый взгляд, прежде чем снова встретиться со мной глазами.
– Но знаешь, что я хочу сделать? – Я выпрямляюсь. – Прежде чем мы напьемся… Я хочу прокатиться.
И тут он улыбается.
– Вот мой мальчик. – Доставая ключи, он бросает их мне и наклоняется поцеловать жену. – Хочешь поехать с нами?
– Нет. – Она оборачивается и смотрит, как мы подходим к его старому серебристому GTO, на котором я