И сбивает с толку. Это здание шире снаружи. Я бы с удовольствием взглянул на чертежи. Кажется, эта комната должна быть больше.
– Как там Дубай? – слышу я ее вопрос.
Я моргаю.
– Влажно. – Вздыхаю. – Но… хорошо. Люди там немного добрее.
– Да?
– Ну, наказание за грубость суровее, – замечаю я, вспоминая, что даже нецензурная брань и жесты могут привести к штрафам или тюрьме в Дубае. – Как и наказание за преступление. – Я прохаживаюсь, разглядывая кованые светильники и прекрасные столешницы из разделочных колод. – Судя по тому, как твои братья до сих пор с тобой носятся, полагаю, наказание за преступление здесь тоже суровое.
Смеясь, она засовывает руки в карман фартука.
– О, ты заметил это прошлой ночью, да? Когда я тусовалась с тобой, они ослабляли поводок, – шутит она. – Но после того, как ты уехал… Достаточно сказать, что в старшей школе у меня было не много свиданий.
Она стоит слева от меня, и эта сторона моего тела пылает от жара. Хорошо. То есть не очень. Ей бы не помешал нормальный школьный опыт, но сколько свиданий ей нужно? Может, только на выпускном? Вот и все.
А колледж? В колледже у нее должны были быть парни.
Я прочищаю горло. Не мое дело.
Тишина затягивается, я все еще не смотрю на нее.
– Так тебе нравится? – наконец спрашивает она. – Пекарня?
Я киваю. Это похоже на нее. Но самое главное, что она сама всем заправляет. Куинн, которую я знал, была бы в восторге от той независимости, которую дало бы ей это место. Она все еще так считает?
– Позволь показать мою любимую часть, – говорит она взволнованно. – Это пока секрет.
Она ведет меня обратно на кухню, и я следую за ней мимо большой стальной стойки, по короткому темному проходу, где по обе стороны стоят коробки.
Я стою позади нее, пока она отпирает щеколду, и вдруг две темно–зеленые створки распахиваются. Меня обдает утренним воздухом, и я обхожу ее, касаясь рукой ее талии. По моей руке пробегает дрожь, и сердце едва не останавливается.
Я убираю пальцы, пытаясь выровнять дыхание.
Глядя на тротуар боковой улицы, я замечаю достаточно места для парковки у обочины. Первая авеню никогда не была очень оживленной. И пешеходный трафик был легким.
Отступая, я замечаю за ней холодильник, а за мной пустые полки. У окна широкая стойка для заказов.
– Ларек с мороженым? – догадываюсь я.
Она выглядывает из–за створок, и в ее глазах сверкает огонек.
– Столики вдоль этой стороны. – Она машет рукой направо, потом налево. – Но не с этой, потому что здесь будет очередь.
Она кивает так уверенно и совершенно убежденно, что я не могу удержаться от поддразнивания.
– Несомненно, – говорю я ей.
– Здесь навес от дождя, – говорит она, глядя наверх, прежде чем развернуться, слишком взволнованная, чтобы остановиться. – Посыпка и соусы, и помимо рожков и стаканчиков, у меня будут два фирменных десерта, рецепты которых я еще продумываю.
Не знаю, то ли дело в том, как она жестикулирует, показывая мне, где что будет стоять, то ли я просто вспоминаю, какой педантичной она была. Я помню, как она сидела одна на полу, который мы с ее отцом и Мэдоком только что построили и который должен был стать ее домиком на дереве. Она часами сидела там с блокнотом, рисовала план и составляла список вещей, которые нужно туда перенести. Мне приходилось спускаться за ней, когда наступало время ужина.
– Люблю, как пахнет в моем магазине. – Ее голос становится почти шепотом. – Каждый запах – хороший. Но ничто не пахнет так, как мороженое.
– А как оно пахнет?
Она вдыхает, опираясь на маленькую стойку, а я смотрю на нее сверху вниз.
Тень улыбки играет на ее губах.
– Как отсутствие школы и домашних заданий, и… – Она вздыхает. – …как отсутствие того, кто бы указывал тебе, что делать. Как лето и жаркий день, когда ты катаешься на велосипеде и теряешься в пространстве. – Она смотрит мне в глаза. – Какой бы вкус ни был, он всегда пахнет свободой. Но особенно ореховый.
Я выдыхаю смешок. И на секунду чувствую, что действительно вернулся домой. Я помню те летние дни. Фруктовый лед, стрекот сверчков и запах горячей травы и хлорки. Я всегда находил ее в парке или на кладбище, где–нибудь в тихом месте, где она могла кататься на велосипеде.
Кого теперь посылают ее братья присматривать за ней?
Я отгоняю эту мысль, мне не нравится раздражение, ползущее по затылку. Раньше это была моя работа.
Мои глаза опускаются на ее губы, и она размыкает их, делая быстрый вдох.
– Так… – Она прочищает горло и сглатывает. – Эм, Джекс сказал мне прошлой ночью, что ты вернулся выставить дом твоей матери на продажу, – добавляет она. – Мне было грустно, когда она решила переехать в Аризону. Но я поняла. – Она снова смотрит в открытые створки. – Здесь ее мало что держит.
Нет.
Мало что здесь есть. Ни семьи. Ни внуков. После того как я уехал восемь лет назад, я ни разу не возвращался. Я покупал маме билеты, чтобы она приезжала ко мне, и встречался с ней в разных городах, где мог работать, но…
Нет смысла держать дом ради одного человека. Она счастлива на Западе. Там у нее есть друзья, сообщество и приемлемая погода.
Срабатывает таймер, и Куинн разворачивается, возвращаясь на кухню.
– При всех наших технологиях, – кричит она мне, пока я снова закрываю створки, – казалось бы, ты мог бы все уладить из Дубая.
Я наблюдаю, как она достает противень с круассанами и ставит другой, снова включая таймер.
Мне не пришлось бы возвращаться, если бы мать нарочно не оставила вещи отца в доме. Поскольку я бы не хотел, чтобы их выбросили на помойку, мне пришлось вернуться за ними.
Но я не скажу этого Куинн. Не хочу, чтобы она знала, что я бы не вернулся, если бы не пришлось. Я бы продолжал делать вид, что их не существует, потому что это был единственный способ не скучать по ним так сильно.
Я огибаю ее рабочий