— Сколько в нём? — просипел Аггеев
— А пёс знает. Нормально. Не-не, ты куда за огурцом сразу? Пущай пожжёт. Гляжу, не ценитель ты. Никогда не был.
Они сидели на кровати в жилом отсеке Аггеева, облокотившись на колени и склонившись к столику, на котором стояла бутылка прозрачной жидкости и принесённые Виталием баночки с чем-то ферментированным и солёным.
— Да, не особо я ездок по синим рельсам. Так ты не рассказал в прошлый раз — что у тебя с домом случилось? В «Роще» вроде не падало ничего. Да и не стали бы они на этот комплекс ронять, все же знают, чей он. Потому там и стоит всё столько.
— А, — Виталий на секунду задумался, — Так в «Роще» я жене с сыном оставил, сам другую уже взял. Её и накрыло. Ну, давай. Со встречей!
— Ух! Ух, нет! Ты бы хоть сказал — я в городе нормального чего взял. Ацетон ведь живой!
— Да это соседи мои делают. Отличная вещь! Ща, погоди-погоди. Вот как до головы дойдёт — поймёшь тогда.
За три часа до этого Аггеев ехал в автобусе с работы и метался между двумя вариантами:
Раз. Придумать отмазку (болезнь, дела, что угодно) и соскочить со встречи. Плюсы: свободный вечер, отсутствие необходимости общаться с не самым приятным человеком. Минусы: нужно чем-то этот вечер занять, общаться всё-таки придётся, хотя бы чтоб отмазаться.
Два. Пить с Виталием. Плюсы: может, это будет весело, в школе, если память его не обманывает, иногда с Виталием было интересно. Минусы: завтрашнее похмелье, общая непредсказуемость.
Взвесив эти альтернативы, всесторонне рассмотрев возможности, проанализировав потенциал, оценив остроту рогов дилеммы, семь раз отмерив и осмыслив всё до мелочей, он принял взрослое решение ничего не делать и пусть всё идёт как идёт. Справедливости ради, он не смог бы позвонить Виталию даже если бы захотел, потому что не знал его номера. Да если бы он и знал, телефон с этим номером всё равно уже лежал в ящике с остальными вещественными доказательствами по делу об исчезновении гражданина Захарьина.
— Да не! Ты гонишь! Не могла Светка сказать такого! — Аггеев осел на кровати, как подтаявший весенний сугроб. Голос его стал таким же рыхлым и пористым.
Виталий в поисках надёжной опоры сел на пол, привалился к перегородке и теперь вещал оттуда. Его глаза, нос, подбродки, даже, казалось, расстёгнутая на три пуговицы рубашка — всё излучало такое неуместное для бездомного (и, по основной версии полиции, мёртвого) веселье, что казалось, будто он сейчас вскочит и пустится в пляс. Он был в своей радостной фазе и любил весь мир, а особенно Аггеева.
— Да базарю! Она мне сама. Витька, говорит, норм парень был, но мы все его боялись. Не то, чтоб он маньячина какой, а слишком умный. Страшно и подойти. Так что пёрлись по тебе девки в школе! Но ссали, вот ты и ходил один как лох, не в обиду. Ну чо? Не веришь? Ну давай ща я Светке наберу — спросим. А не, бля! Телефон-то я того.
— Чо с ним?
— Никому не скажешь? А, ладно! Слушай сюда. Меня здесь вообще быть не должно, сечёшь?
— Да! Здесь вообще никого не должно быть! Я как раз об этом думал в последнее время. Ну, то есть вообще всегда, а в последнее время особенно. То, что мы делаем — чудовищно. Ты сам подумай…
— Да я не про это! Ты слушай лучше.
Аггеев налил ещё по одной.
— Так вот. Чо-т так меня достало всё: жена названивает постоянно: “Дай денег! Когда переведёшь?”. Так заманала, не представляешь. Ну да, есть у меня деньги, ну да отдам, сейчас самому нужнее. Петька вроде голый не ходит, хватает всего. Не, ну а чо ты так смотришь. Ну, может, не очень хорошо, но мне, правда, только одну делюгу там провернуть, и я за всё отдал бы. Там, правда, застопорилось малёха, но я знал, чо делать, куда бежать, кому нести. А кроме жены ещё ваши с мехзавода стали наезжать, но там уже похуже. Не то, чтобы прессуют, но так — подпрессовывают. Я, канеш, могу подтянуть знакомых отца, но там неизвестно — как бы хуже не стало. Да и в штопор я стал как-то почаще сваливаться, тоже ничего хорошего. И, секи сюда, решил я спрыгнуть из города, так чтобы не нашли концов. А куда? Где человека не найдут? А?
— Ну понятно, в лагерь, значит. А как?
— А вот смотри. Сделал я, будто бы исчез, но так исчез, что скорее убил себя. Крышей от синьки поехал и того. Подсуетился к дому разрушенному и вот здесь. Документы новые замастырю тут и тогда уж назад можно. Не, ну не в наш город, ясно, но найду куда.
— А отпечатки пальцев? А лицо?
— Решаемо всё, решаемо. Есть люди, всё сделают — комар не доебётся.
— А сын как же?
— Да он малой, чо он там понимает? Забудет. А главное — все меня забудут и отъебутся наконец. Вот ты никогда не хотел заново начать всё?
— Может, и хотел, но нельзя же так. О других совсем не думаешь. И так в аду живём, так ты ещё хуже делаешь. Не, нельзя.
— Другие пусть сами о себе думают. Я у себя один любимый. Да и чо это в аду? Не хуже других живём. Солнца нет, так и хуй бы с ним. Может и наверху его нет уже, откуда знать?
— Так а дома мы разрушаем. Людей убиваем почём зря.
— Ты убиваешь? Я убиваю? Нет ведь. Ну вот и всё. За всех пусть лошадь думает — у неё голова большая, а я не буду, нет.
Они замолчали. Следующую налил Виталий. Выпили.
— Так, — Аггеев хлопнул по коленям. — Ты мне рассказал, я слушал. Теперь ты меня слушай.
И Виктор говорил. Виктор говорил, а Виталий слушал. Виталий слушал, и они спорили. Они спорили, стараясь не повышать голос, забыв про самогон, стараясь переубедить друг друга и при этом не сдвинуться со своей позиции. Каждый из них был прав и уверен в своей правоте, как только может быть уверен человек, находящийся в той фазе опьянения, когда он уже знает, что