За обедом Настя нетерпеливо подпрыгивала и, кажется, пританцовывала. Ей не терпелось получить ответы на все свои вопросы. Мне даже пришлось цыкнуть слегка, чтобы унять эту юлу. На все вызовы времени у меня существовал один ответ, проверенный жизнью: война войной, а обед по расписанию. Прием пищи — процесс сокровенный, он требует внимания исключительно к себе.
Под моим давлением (все разговоры после обеда!) Настя умяла все. И гороховый суп с ребрышками, и рисовую кашу с подливкой, и земляничный компот. Потом Катя ускакала к себе на диван, а Настя взялась мыть посуду и советоваться со мной.
— Жалко домового, — начала она издалека. — Сидит один-одинехонек под крыльцом… И никто его не любит. И дома у него нет.
— Ну, у тебя тоже дома нет, — осторожно напомнил я. — А кто тебя любит и жалеет?
— Со мной все понятно. В детском доме живут сироты, тут нечего сказать, — отмахнувшись от скользкой темы, Настя начала подводить меня к нужной мысли: — Вот посмотри, мы живем у Кати. А в казарме полно свободных коек! Моя тоже пустует.
— И что?
— А постелем чистое белье, и пусть он пока там поживет.
— «Пока» — это сколько?
— Ну, пока все не образуется.
В разговоре с трудным собеседником нельзя сразу возражать. Лучше всего применять обороты вроде «Конечно, во многом вы правы. Это так, но…».
— Может быть, — заметил я. — Только не забывай, что детдом закрыт на замок. Один раз ты попросишь у Кати ключ, типа что-то там забыла, другой раз… А потом возникнут ненужные вопросы. Что отвечать станешь?
— Кате врать нехорошо, — согласилась она. — А может, в угольном сарае ему пожить пока? Возьмем старый ватник, положим его на полку?
— А чем угольный сарай лучше крыльца? — резонно возразил я. — Не знаю, не знаю.
Остатки обеда, переложенные в солдатские алюминиевые миски, мы вынесли в сад. Под сосной был устроен навес, а под ним летний столик со скамейкой, весьма славное затененное место. В ожидании трапезы ворона уже важно расхаживала по тропинке. Она делала вид, что крайне увлечена своей прогулкой. Выставив тарелки на стол, Настя отошла в сторону, и ворона тут же взлетела на стол.
Настя скорбно поджала губы:
— Давно ждешь? Задержались, извини. Тут такое дело — мы домового встретили. Ну, у избы. Там, где ты на столбе сидишь постоянно.
Ворона прекратила перебирать мясо в рисовой каше, и искоса уставилась на Настю черным глазом. Нижняя часть клюва у нее отпала.
Занятая еще одним делом, Настя не обратила внимания на странную реакцию — девочка крошила ломоть хлеба. А потом пошла к угольному сараю, на стенке которого мы устроили кормушку для воробьев. Пока девочка высыпала крошеный хлеб, ворона очнулась. Она буркнула чего-то, встрепенулась, и продолжила процесс питания.
— А что это там блестит на столе? — поинтересовался я.
Мы вернулись. С краю стола лежали две сережки. Одна золотая, с крохотным голубым камнем, похожим на топаз. А вторая выглядела резным колечком, украшенным тремя подвесками в виде косичек из тонкой крученой проволоки. Скорее всего, темное серебро. Красивые висюльки, только почему непарные?
— Катя забыла, наверно, — пробормотала Настя, подбирая серьги.
Бросив кашу, ворона увлеченно занималась гороховым супом. Обычно птица к себе не подпускала, отпрыгивая в сторону при нарушении личного пространства. Но суп, видимо, оказался слишком хорош, вошла во вкус пташка. За эти дни она неплохо откормилась — черные перья блестели, а живот чуть ли не волочился по земле.
Разглядев сережки со всех сторон, Настя потыкала в них пальчиком. А затем направилась в дом. Здесь царила тишина и благодушие — задравши больную ногу на спинку дивана, Катя читала книжку. И сожаление о прерванном чтении сразу сменилось интересом, когда Настя разжала ладошку:
— Твои?
— У меня есть серьги, — воспитательница прищурила зеленые глаза. — Но они другие. Настя, это не мои вещи.
— А тогда чьи?
Вопрос, конечно, интересный. В нашем саду гостей давно не было — все соседи к теплому морю уехали. Они уехали, а мы остались. Аж зубы от зависти ломит! Ладно, это в прошлом. Итак, гостей не было. И на столе вчера вечером было пусто, это я помню прекрасно. Ведь каждый раз после чаепития Настя протирает стол тряпкой.
— Я не носила сережек несколько лет, — вздохнула Катя. — На службе не положено. Смотри, у меня уши давно заросли.
Настя посмотрела, и я убедился — проколы заросли, это ясно видно. Тем временем девушка внимательно крутила серьги в руках.
— Красивые, — вынесла она вердикт.
Все женщины одинаковы — закончив изучение украшений, Катя пожелала осмотреть место находки. Однако, допрыгав на костыле до веранды, дальше она не пошла. Одного взгляда стало достаточно.
— Так-так, — протянула Катя интонациями Нины Ивановны. — Следствию все понятно.
Глава 12
Глава двенадцатая, в которой говорили: «Сядьте на пол. Вам, товарищ, все равно»
Что она там увидела? Сад как сад, просвеченный солнцем. Крикливые воробьи дерутся в кормушке, ворона молча доедает свой обед.
— Что понятно?
— Все понятно, Ватсон. Это элементарно: ворона принесла серьги тебе. Так что теперь это твои вещи. Как вырастешь — проколешь уши.
Хмыкнув, Катя ускакала обратно, а Настя уставилась в разжатый кулак.
— Мои собственные серьги⁈ Спасибо, ворона! Мамочки, но как я буду их носить? Они же разные!
— А вот это как раз не проблема, — успокоил я ее. — Непарные серьги можно носить по одной, можно вместе. В Венеции давно так делают в неофициальной обстановке. Ассиметричные серьги — это модно в молодежной среде.
— Думаешь? Хм… — Настя вставила указательный палец в нос. Потом опомнилась, и другой рукой выудила настырный палец. — Только у нас тут не Венеция, а наоборот. Очень даже наоборот.
— Ничего, — успокоил я ее. — Ворона считает тебя другом, раз подарки принесла. Кто знает, может завтра и пара к серьгам найдется?
Мы спустились в сад, дошли до стола, чтобы рассмотреть птицу новым взглядом. Обычная ворона с массивным и острым клювом. Крупная. Черная. Жирная. Хитрые круглые глаза сейчас были прикрыты. Доев угощенье — и суп, и кашу — ворона замерла. Да уж, плотный обед способен на седативное воздействие, такое может быть. Мне показалось, что она икнула. Осоловела, что ли?
— Ворона, спасибо за подарок, — осторожно начал я. — Но если ты это где-то украла, больше так не делай. Хорошо?
Глаза вороны раскрылись. Она косанула острым взглядом, расправила крылья и возмущенно каркнула. Потом обернулась, встряхнулась, и тяжело взлетела, словно гусь осенний. У меня возникло опасение, что до своего столба она не долетит, рухнет от