— Ну, почему он не идет, почему?..
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
А все объясняется просто. У Геннадия Петровича кончилась командировка…
КАК МЕНЯ ХОТЕЛИ ЖЕНИТЬ
Это произошло не так давно в небольшом городе, где я остановился, чтобы устроиться на работу.
На работу устроился, а вот с общежитием было плохо. Мне посоветовали обратиться к одним хозяевам. Они согласились выделить мне комнатку. Я стал у них жить.
С е м ь я:
1) Хозяин — Петр Силантьевич Куль;
2) Хозяйка — Мария Алексеевна Куль;
3) Дочь — Нина Петровна Куль.
1. Петр Силантьевич Куль, плотник, рост неопределенный: спина согнутая. Резиновые сапоги, ватные брюки, пять рубашек, пиджак, стеганка и кожаная зимняя шапка. Знаю точно: ватные брюки и пять рубашек на ночь не снимаются.
Имеет длинный тонкий нос, рыжие глаза и сберкнижку в пятнадцать тысяч рублей, которую он от страха перед квартирантом каждый день перепрятывает в новое место.
Слепо уверен в красоте своей дочки, которую, как я слышал, пытается выдать за каждого квартиранта.
2. Мария Алексеевна Куль каждый день охает и стонет. Очень любит, чтобы о ней беспокоились, присылали на дом врачей, без разбору принимает массу порошков и таблеток, кушает украинский борщ с мясом «в полкило», жареную гречневую кашу в пять столовых порций, запивает клюквенным киселем и жалуется, что чует каждый день свою «смертушку». По комнате ходит медленной, шаркающей походкой, на улице бегает мелкими быстрыми шажками из магазина в магазин.
Вернее, не бегает, а катится этаким средней величины бочонком.
3. Нина Петровна Куль, двадцатитрехлетняя женщина, невысокая, тощая, с большой грудью, вместо которой, как я не без основания предполагал, было много ваты. Реденькие желтые волосы с искусственными завитушками, блестящие зеленые глаза.
От папы ей достался тонкий длинный нос, от мамы, кажется, ничего не досталось.
* * *
Днем я работал на стройке. Вечером, укрывшись в комнатушке, писал рассказы. Иногда хозяйка тихонько стучалась ко мне, предлагая поужинать или выпить чаю.
Пока мы не освоились, я жил безмятежно. Но постепенно мы свыклись друг с другом и…
Каждый день после ужина стал приходить ко мне Петр Силантьевич. Он не переносил папиросного дыма, поэтому садился на корточки у самых дверей и рассказывал монотонным голосом длинные, скучные истории из своей жизни, нисколько не заботясь, слушаю я или нет. Каждый раз его повествование постепенно сводилось к тому, как я отношусь к его дочери и не пора ли мне жениться.
Потом приходила Нина, склонялась ко мне и, крепко нажимая мягкими грудями в мое плечо, восторгалась: «Ах, как вы быстро пишете! А что такое коммивояжер? — И не получив ответа, капризно тянула: — Ну, что вы молчите, мне скучно?».
Когда они, не выдержав моего молчания, уходили, охая и стоная, вкатывалась Мария Алексеевна.
Сев на кровать, она сначала подробно жаловалась на свои болезни, а потом спрашивала (в который уж раз!):
— А как вам нравится моя Ниночка?
Я тотчас брал папиросу и закуривал.
— Ниночка у меня молодец! Вот характерец — сколько к ней ни сватались, она всем отказывала, чха-чха, — и закашляв от дыма, она вставала и, уходя, сердито говорила:
— А такие парни были, не чета другим!
Я облегченно вздыхал и думал: «Определенно они хотят меня женить!»
Я попробовал подыскать себе другую квартиру.
— Чем у нас вам плохо? — задел вопрос мне Петр Силантьевич.
Ладно, пожил еще месяц. Неудобно было как-то людей обижать. Но повторялось то же самое. И тогда я решил уйти уже окончательно.
* * *
Однажды я пришел домой поздно вечером. У дверей моей комнаты меня встретила вся семья. Стояли по росту:
1. Мария Алексеевна Куль;
2. Петр Силантьевич Куль;
3. Нина Петровна Куль.
Семья хранила зловещее молчание и сверлила меня разноцветными глазами.
— Что случилось? — спросил я.
Молчание. Ровно минута.
— Вы у нас живете! — выдавил из себя Петр Силантьевич.
— Живу, — ответил я.
— Я готовлю вам обеды, завтраки, ужины? — прошептала Мария Алексеевна.
— Готовите, — подтвердил я.
— И… и… и электричеством пользуетесь и… и… и моим будильничком!.. — крикнула Нина.
— Верно, — сказал я, — но я за все плачу. Объясните, а чем дело?
Петр Силантьевич высвободил руку из-за спины и протянул мне исписанные листочки.
— Вот ваша благодарность!
Это был мой сатирический рассказ и назывался он «Хитрые носы». Уходя в кино, я оставил его на столе. Кто-то из них прочитал, может быть, даже вслух, и, конечно, они возмутились.
— Извините, — сказал я, — это написано не про вас. В моем рассказе место действия происходит в Саратове, а вы где живете?
— Ну и что же? У меня тоже нос д-д-д… — заикнулась Нина, — это про меня написано, — и всхлипнув, убежала на кухню.
Мария Алексеевна сказала: «Ох», потом «ах», потом «ух», — села на кровать и простонала:
— Там капли, десять штук на стакан…
Петр Силантьевич ринулся из комнаты, а я пошел собирать вещи.
ПЕРВЫЙ СНЕГ
— Бабушка, снег! Снег! Смотри, бабушка!
— Эка невидаль! И чего ты раскричался?
— Как чего? Ведь снег же, бабушка!
Бабушка махнула рукой и ушла на кухню.
А за окном падали пушистые хлопья снега. Генка выскочил на середину двора, вытянул руки и, растерянно улыбаясь, смотрел, как тают снежинки на горячей ладони.
Потом он нагнулся, слепил снежный комок, запустил его в столб, счастливо рассмеялся.
Зима пришла!
Генка возился с лыжами. Проверял крепления, забивал маленькими гвоздиками истертую подошвами резину, потом смазал лыжи и хотел было испробовать их на снегу, но вышла бабушка и сказала:
— Гена, у нас нет хлеба. Вот тебе деньги и сбегай в магазин.
Генка что-то недовольно буркнул, но деньги взял и убежал.
Потом бабушка заставила его сходить за водой, потом пришли товарищи — нужно было идти во Дворец пионеров, и лыжи были поставлены в угол до следующего дня.
Утром Генка проснулся и бросился к окну. А на дворе… В многочисленные ямки сбежалась вода от растаявшего снега, с крыш капало, и все это блестело и переливалось от утреннего веселого солнца.
— Бабушка, снега нет! — с отчаянием в голосе крикнул Генка.
— Эка невидаль, и чего ты кричишь?
— Да как же, бабушка! Ведь снега же нет!
— Будет еще снег, куда он денется? Зима пришла!
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Я считаю, что самый лучший праздник Для человека — это день рождения. Во-первых, к имениннику с голыми руками не придешь: неудобно! Значит, ему