Новость о переезде тетушки он встретил с радостью. Как ни крути, единственный родной человек. Шурочка как раз недавно отлично вложил деньги в пару квартир на этапе строительства, в одной из них, просторной с видом на старинный парк и поселилась Коровина.
Несколько лет протекли вполне счастливо: частенько приходил Шурочка, а когда был занят, Коровина со всеми предосторожностями доставала свою шкатулку, гладила, пересыпала камни, разговаривала с ними.
Однажды, ранней весной, Александра Сотникова и его товарища не пожелал отпустить Чегет. Даром что гордая гора позволяет то и дело жалким людишкам покорять свои неприступные вершины. Иногда она нет-нет, да и взбрыкнет, и покажет, кто здесь хозяин. Наверное, каждый альпинист (честно или бравируя) готов к подобному развитию событий, бесшабашно благословляя: «так лучше, чем от водки и от простуд». Ирина Игоревна альпинистом не была. Она отгородилась от страшной новости, не думала и не говорила о ней даже с единственной теперь своей живой собеседницей — соседкой Жанеттой Эдуардовной.
Примерно через год, десятого апреля Коровина проснулась с ощущением близкого счастья. Светило солнце, и в проеме окна плясали веселые пылинки. Сейчас, она точно знала, должен вернуться Шурочка. Чем же его угощать? Впрочем, конечно, это он принесет целый пакет продуктов. Она разложит все по тарелочкам. Он будет кушать и рассказывать, рассказывать что-то неспешно. А она будет слушать, подперев подбородок ладонью. Какое счастье!
О, счастье можно сделать еще более полным. Да, это непременно сейчас нужно. Ирина Игоревна идет к шкафу, среди коробок отыскивает ту самую, невзрачную картонку, из которой извлекает завернутую во фланель шкатулку, ставит ее на стол.
«Что это? Ну конечно, звонок в дверь. Шурочка, милый. Милый. Где же ты так долго? Я сейчас».
Путь до двери преодолеть не так-то просто, что-то неприятно жжет под лопаткой, вздох дается с трудом. Но коридор пуст. «Это — ничего. Сейчас, сейчас. Я так соскучилась, родной. Заходи, я не буду запирать.»
Старушка не в силах стоять, с трудом вернулась в комнату и опустилась за стол. В последний раз глядит она на свое богатство — свою тайну, обнимает ее. А вот и Шурочка! Наконец-то. Засыпает она счастливой.
33
Десятого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года Анастасия Федоровна отмечала именины. Ей тридцать шесть лет.
«Старая, старая», — дразнят зеркала, в изобилии развешанные по их богатому Замку. Как же так? Когда? Она все также высока и стройна — единственная беременность никоим образом не отразилась на фигуре, полностью отвечающей действующим канонам совершенства. Волосы черны и густы. Глаза, о, это ее исключительное украшение, совсем, как у кого-то алмазная брошь или диадема.
Когда она к лицу одета и накрашена, завита, когда возбуждена предстоящим балом или приемом, румянец заливает щеки, глаза светятся, она способна нравится, кружить голову. Но что-то едва уловимое, конечно, ушло вместе с восемнадцатой, двадцатой или двадцать пятой весной. И пьянящее состояние безоговорочной уверенности в себе и в своих силах дается теперь с огромным трудом. А вокруг все больше и больше свежих, молодых лиц, у обладательниц которых впереди то, что у нее уже, увы, в прошлом.
Сегодня — праздник. Вечером в их Замке прием. Анастасия Федоровна продумала все до мелочей: список приглашенных, блюда, танцевальная программа, темы для разговоров. Им с Петром предстоит изображать счастливую супружескую пару. Это было бы непросто, но вся ее жизнь — сплошное представление, смена костюмов, декораций, главное, не спутать слова и реплики в разных сценах.
И муж — давно посторонний человек — лишь товарищ в этом надоевшем представлении. А ведь когда-то Анастасия Федоровна выходила за него по… любви ли? Была ль любовь? Нет. Нет! Это не идет ни в какое сравнение с тем, что она переживает сейчас.
Она закрывает глаза и вспоминает вчерашний обед у Лепие. Не сам обед, прогулку в осеннем саду в сопровождении крестника — маленького Ванечки Лепие и его гувернера Сержа.
— Мсье Серж, вы рассеяны и бледны сегодня? Вы нездоровы?
— Вы изволили-с заметить, госпожа графиня? Право, не стоит внимания.
— И все же. Я настаиваю.
Серж останавливается в волнении, и Ванечка шагает по аллее уже один. Молодой человек взволнован, но решается:
— Что ж. Вы велели мне говорить. В гостиной я слышал, вы уезжаете в Питер после именин. Значит — послезавтра.
— Так что же?
Анастасия Федоровна как будто вправду удивлена. Как искусно удается ей скрыть дрожь в теле и голосе. Как давно ждала она этого момента и как неожидан он и сладок. Серж решился. Что делать? Не заметить его порыв, обидеться на него, наслаждаться им? Он на десять лет младше самой графини.
— Для вас — ровным счетом ничего.
Он опустил голову, отчаявшись продолжать. Милый, милый мальчик. Как он бледен. И эту бледность только подчеркивает черная полоска тонких усиков.
— Это что-то значит для вас? Серж?
Анастасия Федоровна подошла к собеседнику вплотную и попыталась заглянуть в глаза, которые тот прятал. И молодой человек, глубоко вдохнув, выпалил:
— Это значит, что вы не появитесь здесь всю зиму. Я не увижу вас до весны. А видеть вас, пусть мельком, пусть раз в неделю… это… это единственный смысл моей жизни. Вот уже полгода.
Самое невероятное оказалось позади. Терять теперь нечего, и молодой человек позволил себе взглянуть на графиню прежде, чем бросится догонять воспитанника.
Гордая графиня, наследница благородной фамилии, смотрит ему в след.
— Так я не уеду. Ни за что не уеду, — шепчут ее губы.
Только ветер слышит эти слова и гонит, гонит прочь по дорожкам парка умирающую листву. И Анастасия Федоровна остается зимовать в Замке. Она пропустит театральный сезон в Питере, которого так ждала; не встретит многих знакомых; возможно, подаст повод к сплетням; она идет на открытый конфликт с супругом, что, впрочем, сущие мелочи. Счастье, такое долгожданное, нельзя откладывать из-за театрального сезона.
Но время бежит, не ждет. И вот уже новую листву обрывает с ветвей Юринского парка непогода. В своей любимой башенке устроила романтический приют для себя и своего «шери Серж» Анастасия Федоровна. Сложно оказалось совместить несовместимое: она жаждала уютной простоты, он — роскоши, сошлись в одном — в уединенности.
Конечно, благоразумнее было бы встречаться в отдаленном домике сада или вообще, не в Юрино. Но что ей, Шереметевой, разговоры? Что ей косые взгляды шестидесятилетнего супруга, который и дома бывает редко? Тлен, пыль. О чем думал он, соблазняя ее двадцатилетнюю кузину? Чем чище и благороднее осуждающие болтуны? Пусть тот, кто