Тринадцатого сентября случился прорыв. В общем так — к Риге подтягивались резервы. В том числе сводный эскадрон драгунского Волынского полка, который из-под Минска перебрасывали чугункой. Но высадили их на какой-то станции, прилично не дотянув до Риги. Получилось, что бесхозный отряд очутился на левом фланге Двенадцатой русской армии, вот только его командир, полковник Николай Фердинандович О’Рем, пожалованный георгиевским оружием за храбрость, торчать как хрен на горе на безымянном полустанке не собирался. Ровно за сутки его молодцы обнаружили несколько подрессоренных повозок, которые тут оставили разбежавшиеся в панике фуражиры, на них были установлены пулеметы Максима, а одну загрузили динамитом, который на сей станции в сарае и обнаружили. Каким-то образом, к эскадрону прибились казачки-охотники, полуэскадрон которых отправили черт знает куда на разведку. А что было разведывать на собственном полустанке, не захваченном противником, казачки так и не поняли. Их подъесаул как-то быстро нашел с полковником общий язык. Так что рано утром сводный отряд в двести шестьдесят три сабли при трех пулеметах просочился через передовые позиции немцев на правом фланге немецкой Восьмой армии и пошел гулять по тылам! Рейд О’Рема оказался более чем удачным: кавалеристы не столько громили тылы, хотя не отказывались пощипать мелкие отряды противника, сколько старательно уничтожали мосты, для чего и запаслись взрывчаткой.
Четырнадцатого даже налетели на штаб Восьмой армии, там тоже шороху навели, но не более того, ибо охрана у штаба была солидная и не спала. За неделю кое-чего да натворили! Главное — погром на станции Шяуляй, где скопилось огромное количество грузов, в первую очередь огнеприпасов. Станцию подожгли, что смогли — заминировали, что смогли — взорвали, особенно досталось эшелонам со снарядами, среди которых был и поезд со боеприпасами для орудий крупного калибра. Дорогой и дефицитный товар, однако! Главным же оказалось то, что смогли наши люди захватить и взорвать Ливедунайский мост. Так что теперь по чугунке снабжение Восьмой армии оказалось прерванным.
(ну как такую красоту и не взорвать-то было?)
Восемнадцатого сентября полил дождь. Сначала мелкий, он то переходил в ливень то снова моросил, но дороги размыло изрядно. Двадцать первого сводный рейдовый отряд вышел почти в том же месте, где и совершил прорыв. Но круг почета по вражеским тылам получился будь здоров! Пулеметные тачанки бросили — протащить их по болоту оказалось делом невозможным, а так из рейда вернулись девяносто три человека. И полковник О’Рем в том числе. Двадцать второго сентября бои на Северном фронте стихли. Как-то сами по себе: без хорошего снабжения не сильно-то повоюешь. И наши части под Ригой сражались на удивление стойко! Способствовало этому и неудачная вылазка немецкого флота к Моозунду. Эта отвлекающая операция должна была оттянуть силы русского флота, прикрывающие Ригу с моря[1].
Решающую роль в Моозундском провали сыграла русская разведка. Попытка захвата этих островов немцами напрашивалась. Поэтому провели операцию «Колбаса». Неподалеку от поселка Рон к берегу выбросило шлюпку с с трупом русского мичманом. Он погиб от осколка, а в его планшете оказалась картаминных полей у Моозунда. На ней была указана ложная минная позиция, играющая ключевую роль в общей системе обороны укреплений архипелага. И вот четырнадцатого сентября наблюдатели заметили попытки немцев прощупать именно эту позицию. Обнаружив там мины-муляжи, противник успокоился. И в шестнадцатого попер к островам прямо через ложное минное поле. Но! Ложным оно было наполовину! Были там расставлены и настоящие мины, на которые нарвался бронепалубный крейсер «Medusa» тип «Gazelle». Этому малышу многого не потребовалось — сразу же пошел ко дну. А броненосец «Виттельсбах», который являлся сейчас носителем малых тральщиков, получил одну пробоину, но находился на самой грани от того, чтобы выбыть из строя навсегда. И только мужественные и профессиональные действия экипажа позволили сохранить поврежденный корабль и отбуксировать его в Киль.
Флот не без явного удовлетворения отчитался о том, что проводить демонстрацию у Моозунда считает преждевременным из-за отсутствия данных по минным постановкам русских. Особо отметили что флот остался без выделенных на десант сил пехоты. Моряки всегда считали себя особой кастой и спешить выполнять пожелания пехотного командования не спешили. А потери? Для Кайзерлихмарине они не были столь уж ужасны, но… Гинденбург с Людендорфом поскрипели зубами… и только! А двадцать девятого сенятбря кайзер сделал свой ход: и осуществил рокировку, которой угрожал своим военачальником. Главным в немецкой армии стал Эрих Людендорф, соответственно, его первым заместителем поставили Пауля фон Гинденбурга. А в Петроград снова пожаловал полковник Николаи собственной персоной с покаянным письмом от кайзера: я мол не при чём, своеволие Гинденбурга, я его наказал. Наши договоренности остаются прежними. Но к императору Михаилу Николаи допущен не был. Переговоры с ним вёл генерал-майор Вандам, объясняя, что Россия никак столь подлый поступок германской военщины спустить с рук им не может: нас не поймут-с… И пусть-де кайзер подумает, что он может предложить России, чтобы весной никакого наступления на протяженном фронте от Балтики до Чёрного моря не случилось. А тут, как только уехал расстроенный Николаи, как появились господа коалицианты в количестве трёх весьма солидных и весомых генералов, которые своей целью ставили подтолкнуть Россию к весеннему наступлению. И не где-нибудь против австрийцев или турок, зачем им это — а против хорошо отлаженной и укрепленной линии обороны рейхсвера.
(на этой фотографии кайзер Вильгельм II принимает парад своих войск в захваченной Риге (РИ) в 1917 году. В нашей версии истории этого парада не случилось)
И вот господа весьма солидные генералы сидят и ждут. А господа великие князья неспешно пьют чай/кофе и рассуждают о том, что им сделать, чтобы Россия в этой войне победила. Что Пётр хорошо понимал, так это, что без должного снабжения армия становится небоеспособной. И именно со снабжением проблемы были очевидны. Но в этом деле он не видел, на кого ему можно опереться. Сказывались два аргумента: незнание современных ему сейчас реалий и отсутствие рядом верного и весьма осведомленного во многих делах Брюса. Пока что Пётр