Но он не писал.
Прошло уже больше недели, а в груди всё ещё щемило от этой тишины. Утром начиналась тошнота, к вечеру кружилась голова. Я почти ничего не могла есть — ни запаха яичницы, ни даже травяного чая не выносила. Организм отторгал всё.
Я лежала на диване, поджав колени, и молча глотала слёзы, пока мама по дому ходила на цыпочках. Она и так не говорила лишнего, а теперь будто и дышать старалась тише.
— Олесь, давай, может, ложку супа? Я чуть-чуть картошки растолкла, без зажарки, без ничего, — просила она каждый день.
А я качала головой, зажмуривалась и просила только одного: чтобы меня никто не трогал. Особенно по утрам. Особенно, когда казалось, что желудок вывернется прямо в одеяло.
Мама каждый раз приносила тёплую мокрую тряпочку, клала мне на лоб и гладила по волосам.
— Потерпи, доча. Пройдёт. Всё это пройдёт… Ты главное — держись. Ребёночек крепкий будет.
Я кивала. Только внутри всё равно было ощущение, что я провалилась в яму. Глубокую. Холодную. Одинокую.
Жили мы теперь только на мамины копейки — её зарплаты почтальонши едва хватало на самое необходимое. Хорошо, хоть хозяйство есть. Корова, куры. Утром молоко, вечером яйца. На хлеб и соль, да на немного гречки — хватало. Остальное — по остаточному принципу.
Я старалась не ныть. Но всё равно чувствовала себя обузой. В двадцать один вернулась домой с животом, без работы, без денег и без мужа. А мама, которой самой тяжело, теперь снова тянет всё на себе — и меня, и мою будущую ответственность.
Когда пошла вставать на учёт, пришлось ехать в райцентр — там единственная консультация. Очередь — как в аду. Женщины сидят с папками, обсуждают у кого какой срок, кто что ест, кто сколько набрал. Почти все с мужьями — кто-то в обнимку, кто-то с кольцом, кто-то с рассказами «а мой уже кроватку выбрал».
А я… я сидела в углу, в куртке на размер больше и с сумкой, в которой был только паспорт и блокнот с вопросами. Без кольца. Без мужчины. С глазами, в которых было больше страха, чем радости.
— А вы одна? — спросила медсестра, как будто мимоходом, пока заполняла анкету.
— Да, — выдавила я.
— Ну… бывает. Главное, не нервничайте, — сказала она и тут же переключилась на следующую. На меня никто особенно не смотрел. Только где-то в глубине себя я чувствовала, как жжёт. Как будто на лбу у меня написано: «одна. брошенная. никому не нужная».
Вышла оттуда как из казённого ада. В груди сжимало так, что едва дышала. Я села на скамейку возле больницы и прижала ладонь к животу.
— Ты у меня есть, — прошептала. — И я есть. И этого достаточно. Слышишь?
И вдруг стало немного легче. Не от того, что всё хорошо. А от того, что хотя бы честно.
Когда вернулась домой, мама сразу подала мне кружку молока.
— Тёпленькое, только сдоила. Держи.
Я села на табуретку, обхватила кружку обеими руками. Пар поднимался вверх, обволакивал лицо. И в этой кухне, пахнущей хлебом, травами и печёным луком, я вдруг поняла, как мне повезло.
Мама ничего не сказала. Только села рядом. Положила ладонь на моё плечо. Не уговаривала, не жалела. Просто была. И это — самое большое, что она могла дать.
А я молча смотрела в окно и думала: пусть всё будет по-другому. Без Яна. Без поддержки. Но по-настоящему. Без вранья, без страха, без ожиданий, что кто-то спасёт. Теперь только я. И мой ребёнок.
И этого хватит.
* * *
Я перестала ждать, что Ян позвонит. Телефон больше не горел в ладони, как раскалённый камень, и я перестала подскакивать каждый раз, когда он вибрировал. Только один раз, чисто по инерции, открыла мессенджер — а там пусто. Ни одной новой отметки. Ни слова. Значит, и правда всё.
Тошнота тоже почти прошла. Меня больше не выворачивало по утрам от запаха яичницы и мокрых тряпок. Стало легче есть, легче дышать, легче… существовать. По дому ходила неспешно, помогала маме с курями, иногда выходила на улицу — просто постоять у калитки, впитать воздух. Деревенский, сырой, родной. Он не лечил, но обволакивал.
Мама старалась держаться бодрой, хотя я чувствовала, как она переживает. Варила мне супы, растирала мне ноги по вечерам, говорила тихо, чтобы не задеть. Работала на почте, как всегда, с утра до вечера. Мы жили на её копейки и на то, что давало хозяйство — молоко, яйца. И мне было стыдно до одури. За то, что теперь — лишний рот. Лишняя забота. Мама никогда так не говорила, но я всё равно чувствовала себя виноватой.
Однажды утром я как обычно наливала себе чай, когда в калитку постучали. Я выглянула в окно — и у меня сердце екнуло. Анька. Моя одноклассница. Та самая, с которой мы в детстве строили шалаши за рекой и вместе прятались от грозы в сенях.
— Олесь! — крикнула она, сияя. — Открывай, я с новостями!
Я открыла. Она ворвалась в дом, как ветер:
— Ой, ты такая… худенькая стала. Ну ничего, сейчас отъешься. Слушай! Я ж за Колю замуж выхожу! Представляешь? Он сделал предложение на остановке, с буханкой хлеба в пакете! Романтика, ага!
Я засмеялась. Впервые — не через силу.
— Ань… поздравляю. Правда.
— Так вот. Мне нужна помощь. Только ты не думай, я не просто так. Я помню, как ты на выпускной нам весь зал в сказку превратила! Ты умеешь. У тебя талант. Мне никто больше так свадьбу не сделает, как ты. Ну пожалуйста. Я тебе заплачу, сколько смогу. Но помоги. Организуй всё. У нас там, конечно, бюджет — один батон и три свечки, но я верю в тебя.
Я хотела отказаться. Уже открыла рот. Но вдруг… почувствовала. Где-то глубоко, в животе, под рёбрами — щелчок. И тепло.
— Хорошо, — сказала я. — Только давай сразу всё обсудим. Сколько гостей? Где? Что ты хочешь? Что точно не хочешь? С платьем что?
Анька хлопнула в ладоши:
— Вот! Вот она, моя Олеська! Поехали. Я тебе всё расскажу.
* * *
Вечером я сидела на кухне, с блокнотом в руках, и записывала всё подряд: цветы, ткань, реквизит, меню, кто у нас в деревне может спеть, кто — пофоткать. Мама заходила время от времени и просто улыбалась:
— Ты ожила. Видно сразу. Вот этим бы тебе заниматься. Не в библиотеке книжки пыльные перебирать, а людям праздник делать.
— Думаешь?
— Я ж мать. Я чувствую. У тебя