И тут Пётр сделал жест, который удивил всех присутствовавших: он усадил кайзера в свое кресло. Просто указав ему уважение, как более старшему по возрасту человеку, ничего сверх того! Но тут же, как по мановению волшебной палочки, в комнате появилось еще одно кресло (генерал Вандам притащил), и тот же Вандам совместно с полковником Николаи быстро накрыли стол. Оказалось, что во флигеле на кухне было кое-что заготовлено и всё это выкладывалось под голодным взглядом кайзера, которому бегство из своей страны далось весьма непросто.
Пока стол накрывался, а прислуги никакой не было, потому императоров обслуживали один полковник и один генерал, Вильгельм рассказывал об эпопее своего освобождения. Его охраняли тщательно, как главную ценность империи. Гинденбург приставил к нему своих самых доверенных псов из молодых и преданных лично ему офицеров. Вот только не учел, что среди оных были и люди монархических взглядов, которые оказались довольно быстро перевербованы полковником Николаи. В нужный день и час нескольких гинденбургцев, находившихся на постах, нейтрализовали, а самого императора вывели из дворца. Его переодели в форму пехотного капитана, не самую новую, с нашивками о ранениях, а голову перебинтовали. К сожалению, пришлось расстаться и с роскошными усами. В сопровождении всего одного телохранителя император отправился в Киль обычным поездом. Прибыв на базу флота, кайзер оказался среди преданных ему людей: флотские офицеры оказались намного более монархически настроены. Императора на эсминце вывезли в море. Но попасть в Россию он смог уже на подводной лодке, на которую перебрался в открытом северном море. Было холодно и опасно. Но Вильгельм показал себя человеком мужественным, несмотря на отвратительную зимнюю погоду совершил непростой переход в чрево субмарины, после длительного и весьма некомфортного путешествия оказался в Швеции, где его уже ждали люди Вандама и Николаи. Они обеспечили переход кайзера через Финскую границу и далее, через Петроград в Москву.
Флигель усадьбы Саввы Мамонтова Пётр покинул поздно ночью. Но давно он не чувствовал себя настолько хорошо!
[1] Денис Давыдов генерал-майора получил, командуя Ахтырским гусарским полком. А вот после войн с Наполеоном его лишили генеральского звания, присвоенного «по ошибке» и приказом переводили командовать конно-егерской бригадой, а вот егерям усы и не положены! Он отказался и написал письмо царю Александр I назначил Давыдова в гусарский полк и вернул звание генерал-майора.
[2] Пётр I требовал бритья усов и бороды по европейским обычаям. При Александре I и почти весь девятнадцатый век растительность на лице зависела от рода войск. При Александре III разрешалось ношение усов и бороды в армии и на флоте. При Николае II поначалу носить усы стали обязаны все генералы, офицеры, нижние чины и гражданские чиновники. Но позже пришла свобода — бороды, усы и бакенбарды могли носить по своему усмотрению и в зависимости от устава конкретного рода войск.
Глава тридцать четвертая
Петр узнает новость, что от судьбы никуда не уйдешь
Глава тридцать четвертая
В которой Пётр узнает новость, что от судьбы никуда не уйдешь
Москва. Кремль
29 декабря 1917 года
Пётр был шокирован. Он смотрел на этого человека и впервые не понимал, что ему делать? Дилемма казалась неразрешимой: кольцо Соломона ясно сигнализировало, что это точно нужный ему человек. Но при этом никакого понятия, где и как его применить! Кто он? Священник? Писатель? Журналист? Военный? Администратор? Чиновник? Рабочий? Нет, нет, нет и еще раз нет. Профессиональный революционер? Это ближе к истине. И зачем ему нужен такой? Чем он может пригодиться государству Российскому и его императору? Это были вопросы, на которых у Петра пока что ответов не было. Их разговор как-то не складывался. Император задумался, решил взять паузу, воспользовался для этого трубкой, благо на столике курительные принадлежности разложили заранее. Взял любимую глиняную трубку и стал набивать табаком из Дании, в последнее время он оценил вкус купажей сего зелья родом из Копенгагена. Жестом предложил собеседнику, не проронившему ни слова, присоединиться. Тот выбрал трубку из орехового дерева и душистый турецкий табак, вкус его не настолько утонченный, как у скандинавского, но весьма ароматен, это его настоящее достоинство. Ну, и крепость, конечно же. До махорки не дотягивает, но тоже довольно забористая штучка. Он набивал трубку неспешно, утрамбовывая полосками резанный лист большим пальцем, так, как будто сюда и привели его, чтобы выкурить трубочку на пару с императором.
Пётр присматривался к сидевшему напротив человеку: среднего роста, худощавый, с копной густых черных волос, которые плохо поддаются расческе, с острыми густыми усами, вытянутым худощавым лицом и умными янтарного цвета глазами. Глаза привлекали как-то особо.
(фото 1917 года)
За время перекура Пётр так и не нашёл выход из логического тупика. Оставалось только одно: воспользоваться помощью друга. Он оставил трубку на столе, бросил довольно грубо:
— Кури, я выйду!
В комнату тут же вошел охранник. Сталин, которого выдернули из ссылки в Туруханский край продолжал молча курить, на его лице не отражалось ни одной эмоции.
Сразу после Рождества Пётр стал разгребать Авгиевы конюшни: следовало наконец разобраться с толпой оппозиционеров, арестованных Тайной канцелярией как за совершенные преступления, так и за подготовку оных. Следовало принять решение в стиле римских императоров: казнить сразу или дать шанс заработать помилование. Нет, с теми, чья вина оказалась доказана никто не церемонился. Военно-полевые суды работали безостановочно и приговоры выносили только двух видов: бессрочная каторга или виселица. Пардон, нет, одно отличие существовало: для аристократов сперва лишение прав и дворянского достоинства, а потом только виселица! Со многими поработали люди Вандама, Пётр сам несколько раз прошёл мимо ожидающих революционеров разных марок — кольцо Соломона помогло ему определиться с тем, кто может хоть как-то пригодится ему в правлении. Почему среди революционеров? Так это самые активные и самые неравнодушные подданные! Они хотят что-то изменить! Пётр тоже хочет что-то изменить! И ему до чертиков надоели административные амёбы, которые всем в России управляют. Вот это, что необходимо срочно ломать! Поднимать людей, которые своими успехами будут обязаны только ему и не связаны с аристократическими кланами, которые и убрали «брата Николая» и чуть не довели страну до пропасти!
Дай каторжному волю — и он будет служить тебе верой и правдой, такие чудеса иногда встречались. И во время правления Петра, и до него, вероятно, и после тоже.
Но вот десять минут наедине с этим мрачным грузином царя-батюшку явно вывели из себя. Все эти разговоры происходили в Кремле, где доставало подвальных помещений, которые после минимальных доработок стали идеальным местом для содержания заключенных. Привозили их группами до пять-семь голов, потом так и увозили. И некоторых — прямиком на кладбище. Перстень Соломона иногда давал такую черную ауру, что государю не оставалось ничего другого, как отдавать приказ о том, чтобы оного заключенного тихо в камере и придушили. Кто-то может сказать: глупость, но кто не ощущал на своих плечах гнет абсолютной власти так и не поймет, что иногда приходится принимать и непростые решения. Вот только такие случаи были всё-таки единичными. За всё время «Кремлёвских смотрин» — три приговора! Три! А, по делу, можно бы выкатить и все триста тридцать три!
Пётр быстрым шагом вошёл в кабинет следователя, который освободили для его собственных нужд. Тут находились папки с делами тех, кто еще не прошёл «императорскую проверку», и далеко не каждый мог получить шанс личной беседы с государем. Пётр опустился в удобное кресло, творение местных умельцев, подогнанное под его непростые габариты. Росточком-то император удался, а вот телосложение оставалось довольно-таки нескладным. Но нечего на тело, что тебе досталось, пенять! Пётр вспомнил, как ему неуютно оказалось, когда его дух вселился в Николая, старшего брата этого вместилища. Тот вообще оказался хлипкеньким. И не только на вид, его сила воли приближалась к нулю, заменяемая упрямством и верой в свою исключительность. Государь недолго думал, произнёс слова ритуала и совершил простейшие действия, которые стали обыденной необходимостью.