Я резко выдохнул и покачал головой.
— И это все? Тебя схватили еще до того, как ты узнал хоть что-то реальное?
Уилл замялся, и на его лице промелькнуло чувство вины.
— Да, — тихо ответил он. — Это все.
Какое-то время мы оба молчали. Затем я наконец откинулся на спинку стула, проведя рукой по лицу.
— Возможно, это не самое худшее, что могло произойти.
Уилл нахмурился.
— В каком смысле?
Я медленно выдохнул, откинул голову назад и уставился в потолок.
— Мы занимались этим годами. Упирались в тупик за тупиком и гонялись за призраками. — Я снова перевел взгляд на него. — Но теперь? Теперь у нас есть нечто реальное. Реальный враг. Настоящая угроза. — Моя челюсть напряглась. — Настоящая война.
Уилл внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул.
Дерьмо только начинало набирать обороты.
И я был готов сжечь все дотла.
ЭПИЛОГ
ИЗАБЕЛЬ
Старый дом семьи Дейнов стоял на краю острова Салливана, где морской бриз приносил запахи соли и болотного ила, а шум набегающего на берег прилива был таким же привычным, как собственное дыхание. Это место не походило на Доминион-холл: здесь не было ни возвышающейся крепости, ни ультрасовременной системы безопасности, ни внушительных ворот, отгораживающих от всего остального мира.
Он был простым. Неподвластным времени.
Двухэтажный дом в стиле Лоукантри, выцветший от соли и времени, с опоясывающей его верандой, уставленной креслами-качалками, и гамаком, лениво покачивающимся между двумя столбами. Испанский мох свисал с вековых дубов на краю двора, и их узловатые ветви тянулись к воде, словно старые часовые на посту. Частный причал уходил в воды залива, пара лодок мягко покачивалась на волнах, а деревянные доски скрипели под тяжестью шагов.
Дейны приезжали сюда нечасто — в этом не было нужды, когда в Доминион-холле было все необходимое. Но когда им нужно было выдохнуть, когда им хотелось почувствовать присутствие отца, они приезжали именно сюда. Этот дом принадлежал ему, и он отказывался его продавать, независимо от того, сколько денег тайно скопил. Это было его убежищем, а теперь стало их.
И сегодня здесь праздновали. Праздновали выживание и вспоминали о том, что даже на пороге войны есть вещи, за которые стоит держаться.
Рыбная вечеринка была в самом разгаре: длинный деревянный стол на веранде был застелен газетами и уставлен горами золотистой жареной камбалы, хашпаппи и корзинками с горячей, хрустящей картошкой фри. Там были миски с салатом коул слоу, чарльстонским красным рисом и масляными бобами, кувшины со сладким чаем, покрытые испариной от жары, и сумки-холодильники, доверху набитые пивом и бурбоном. На уличной горелке булькал котелок с рагу «Фрогмор», из которого выплывали креветки и кукуруза, а воздух был густым от запаха специй «Old Bay».
Я никогда здесь не бывала, но чувствовала себя как дома.
Бутылка 23-летнего «Pappy Van Winkle» стояла на краю стола; ее темно-янтарная жидкость ловила свет от висящих гирлянд. Никто не делал из этого большого события, но я заметила, как Маркус аккуратно налил себе порцию и с каким тихим благоговением остальные относились к этому напитку. Такая бутылка была не просто дорогой — ее было почти невозможно найти. Такую вещь коллекционеры припрятывали для себя или продавали с аукционов за целое состояние, но здесь это была просто очередная выпивка среди братьев, еще одна тихая демонстрация богатства.
За пределами веранды, припаркованный под раскидистыми ветвями древнего дуба, стоял старый «Шевроле К5 Блейзер» — идеально отреставрированный, блестящий каждым дюймом, несмотря на свои годы. Я узнала его по старым фотографиям их отца: на этом пикапе он возил их в детстве, когда жизнь была куда проще. Маркус потратил годы на то, чтобы вернуть машину к жизни, но никогда на ней не ездил. Она просто стояла там — безупречная и выжидающая, словно частичка их отца, застывшая во времени.
Здесь все имело свою историю. Дом, виски, старый пикап. Тихое наследие власти, богатства и той преданности, о которой не нужно говорить вслух.
Я облокотилась на перила веранды, потягивая свой напиток и позволяя теплу вечера проникнуть мне в кости. Солнце садилось, раскрашивая небо в глубокие оранжевые и индиговые тона, а болотная трава колыхалась под мягким влажным бризом.
Я бросила взгляд на Уилла; он сидел на краю стола и выглядел слишком здоровым для человека, пережившего то, что пережил он. Синяки сходили, порезы на лице заживали, но было в нем что-то еще — что-то более глубокое, что никуда не исчезло. Мой брат изменился.
Я медленно вдохнула.
— Ты когда-нибудь смог бы уйти? Найти другую работу?
Его пронзительный, понимающий взгляд метнулся ко мне, и он ответил без малейших колебаний:
— Никогда. Особенно сейчас. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и окинул взглядом братьев, которые были поглощены разговором о чем-то, что не произносили вслух. — Я у них в долгу.
Я с трудом сглотнула. Атмосфера изменилась — большинство бы этого не заметило, но я почувствовала.
Они не просто размышляли о том, что произошло. Они готовились.
Настоящая война только началась.
Они не говорили об этом, да им и не нужно было. Это читалось в том, как они держались: расправленные плечи, прямые спины, вечно сканирующие обстановку глаза. Это было в том, как их разговоры никогда не уходили слишком далеко от того, что будет дальше; невысказанный груз незавершенных дел навис над ними, словно грозовая туча.
И это было в самом Райкере. В том, как его хватка на моем бедре усиливалась каждый раз, когда упоминалась прошедшая неделя, и как его пальцы сжимались, словно он боролся с желанием потянуться к оружию, которого при нем не было. В том, как напрягалась его челюсть, когда остальные вполголоса обсуждали стратегии и планы, готовясь к неизбежному.
Потому что ничего еще не закончилось.
Люди, ответственные за произошедшее — те, кто похитил Уилла, кто поджег пирс и пытался устранить Райкера, — все еще были там. Наблюдали. Ждали. И если я усвоила одну вещь о таких мужчинах, как Райкер, так это то, что он не из тех, кто спускает подобное с рук.
Нет, это не был конец; это было только начало.
Я знала, что должна бояться. Знала, что если бы у меня