Но когда мы шли обратно под дождь, уже не бежали, а просто шли, плечом к плечу, уворачиваясь от потоков воды, та самая опасная близость, возникшая в пустом доме, не исчезла. Она повисла между нами, как влажный, тяжёлый воздух перед грозой. Тихая, тревожная и неотвратимая.
Глава 22
Настя
Утро после потопа встретило меня неестественно ярким, вымытым солнцем и чувством, похожим на похмелье. Но болела не голова. Болело что-то внутри, смутное и неприятное, как стыд за сказанное лишнее.
Я просидела весь вечер и половину ночи за компьютером, не в силах заснуть. Картинки всплывали перед глазами с навязчивой чёткостью: пустой бетонный короб, рёв дождя, жёлтый круг света от фонаря на полу. И его лицо в этом свете. Не самодовольное, не хищное. Внимательное. Серьёзное.
И мои собственные слова, вырвавшиеся наружу, будто кто-то другой их говорил. «Семьи у меня нет». Зачем я это сказала? Чтобы вызвать жалость? Нет, никогда. Но, может, чтобы… объяснить? Объяснить ему, себе, почему я такая? Колючая, недоверчивая, воинственная?
А его ответ: «Вы построили себя сами. Это достойно уважения». В его голосе не было ни фальши, ни снисхождения. Было признание. Как будто он увидел не жалкую сироту, а… ровню. Воина, вышедшего из других битв.
Это было опаснее любой его ухмылки или подстроенной сцены с той Мариной. Потому что это било точно в цель, в ту самую сокровенную часть меня, которая всю жизнь жаждала не жалости, а именно этого — уважения за свою стойкость.
И от этого внутри всё перевернулось. Ярость, которой я так долго кормилась, стала какой-то вязкой, неудобной. Как будто я пыталась размахивать тяжёлым мечом, а он вдруг превратился в тряпку.
Это чувство было невыносимым. Нужно было вернуть контроль. Немедленно.
Поэтому, едва занявшись рассвет, я с лихорадочной энергией набросилась на работу. Если вчера мы говорили «как люди», то сегодня я напомню ему, кто я здесь на самом деле. Не собеседник, застигнутый непогодой. А специалист. Строгий, требовательный, неумолимый.
Я открыла все чертежи, все спецификации. И начала усложнять. Если раньше мои требования были жёсткими, то теперь они стали титаническими. Я писала техзадание. Не на десять, не на двадцать — на пятьдесят страниц. Я дробила каждый процесс на микроскопические этапы, каждый из которых требовал отдельного согласования, подписи, акта. Я выискивала в международных стандартах строительства самые экзотические, самые трудновыполнимые нормы и вписывала их как обязательные. Требовала проведения дополнительных, абсолютно избыточных экспертиз: от радиологического фона грунта до акустического моделирования распространения звука от падающих капель дождя по будущей крыше.
Каждое предложение было выверено, каждый термин — точен. Это был шедевр бюрократического садизма и профессионального педантизма. Читать это должно было быть пыткой. Согласовывать — кошмаром. Выполнять — невозможным.
Я печатала с такой силой, что клавиши клавиатуры трещали. Вот, получай. Вот тебе за твоё «понимание». Вот тебе за то, что заставил меня раскрыться. На, подавись своими правилами.
Но странное дело. Чем яростнее я выписывала новые условия, тем тише становился внутренний голос. Тот, что утром шептал: «А что, если он прав? Что, если это не игра?»
Нет. Это игра. И я должна выиграть. Я должна заставить его отступить, сдаться, разорвать контракт и оставить меня в покое. Любой ценой.
К десяти утра документ был готов. Я отправила его ему, копия — Коршунову (пусть помучается тоже). В сопроводительном письме я сухо написала: «Уважаемый Никита Александрович, во избежание дальнейших недоразумений и для обеспечения максимального качества, высылаю детализированное техническое задание. Прошу ознакомиться и подтвердить согласие с каждым пунктом до продолжения работ».
И отправила. Выдохнула. Всё. Теперь баррикада возведена заново, выше и неприступнее прежней.
И тогда наступила тишина. Не внешняя — в офисе кипела жизнь. Внутренняя. Та самая, в которой обычно бушевала ярость или холодно зияла решимость. Теперь там было… пусто. И в этой пустоте начало пробиваться что-то новое, тихое и предательское.
Вместо удовлетворения от хорошо сделанной «бомбы» я почувствовала странную опустошённость. А потом — ожидание.
Я ловила себя на том, что взгляд сам скользит к окну, выходящему на парковку. Не ищет ли его чёрный внедорожник? Я проверяла телефон чаще, чем обычно. Не пришло ли ответ? Возражение? Гневный звонок?
Ничего. Тишина.
И это было хуже всего. Раньше его мгновенные, спокойные согласия бесили. Теперь его молчание… тревожило. Что он задумал? Читает ли он эти пятьдесят страниц ада? Смеётся? Рвёт их в клочья? Или… или он просто принимает это, как принял всё остальное?
Мысль о том, что он и это проглотит, вызвала во мне не торжество, а что-то вроде паники. Значит, нет предела? Значит, не существует той стены, которую я могла бы построить, чтобы он отступил?
А ещё хуже была другая мысль, прокрадывающаяся по краям сознания: а что, если мне на самом деле интересно, что он скажет? Не как клиент. А как… тот человек из пустого дома?
Я встряхнула головой, пытаясь стряхнуть эту дурь. Это слабость. Это ловушка. Он мастер манипуляций, он просто сменил тактику! Вчера — псевдооткровенность, сегодня — молчание. Завтра придумает что-то ещё.
Но рациональные довосы разбивались о простой, непреложный факт: я ждала. Ждала его появления. Не с холодным презрением, а с лихорадочным, нервным предвкушением. Что он сделает? Что скажет? Каким будет его лицо, когда он увидит этот новый, усовершенствованный уровень моего безумия?
Я ненавидела себя за это ожидание. Ненавидела его за то, что он его вызвал. Это было похоже на зависимость. Ты знаешь, что это яд, но жаждешь следующей дозы, чтобы снова почувствовать это жгучее, живое противостояние, эту странную, изматывающую близость.
Чтобы заглушить это, я снова погрузилась в работу. Начала звонить поставщикам, уточнять уже уточнённое, требовать уже затребованные сертификаты. Но даже в моём голосе, обычно таком уверенном, проскальзывала какая-то фальшь, нервозность.
День тянулся мучительно долго. Солнце прошло по небу, отбросило длинные тени. Его машина так и не появилась. Ответ на письмо не пришёл.
К вечеру смятение достигло пика. Я осталась в офисе одна, притворяясь, что задерживаюсь по работе. На самом деле я просто не хотела возвращаться в пустую квартиру, где оставалась наедине со своими мыслями. Со своей слабостью.
Я смотрела на экран, где сияла трёхмерная модель его дома — моего главного оружия и моей тюрьмы. И понимала, что что-то сломалось. Не в нём. Во мне. Стена дала трещину. И сквозь неё просочился не враг, а что-то иное.