Внутри всё закипело. Старое, детдомовское, яростное чувство — когда кто-то смотрит свысока, пытаясь растоптать то немногое, что у тебя есть. Но я не та девочка, которую можно запугать. Я выдержала её взгляд, не моргнув.
Астахов что-то начал говорить, его голос прозвучал низким предупреждающим рыком: «Марина, не надо…»
Но я его перебила. Не повышая тона, с той самой ледяной, деловой вежливостью, которую я оттачивала на нём же.
— Вас тоже что-то беспокоит в текущей планировке или выборе материалов, мадам? — спросила я, делая шаг вперёд. Моя улыбка была холодной и профессиональной, как стоматолога. — Как человек, близкий к заказчику, ваше мнение, безусловно, представляет интерес. Если у вас есть конкретные замечания или пожелания по изменению проекта, я могу составить отдельную смету на переработку. Конечно, это повлечёт за собой пересмотр сроков и увеличение бюджета. Господин Астахов, стоит ли нам внести изменения на основании мнения… — я намеренно сделала микроскопическую паузу, — мадам?
Рабочий, тащивший коробку, фыркнул. Марина побледнела под слоем тонального крема. Её сладкая улыбка сползла, обнажив что-то острое и злое.
— Я просто беспокоюсь за Никиту! Чтобы его не обманули! — вспыхнула она.
— Обмануть в деталях сметы, которые прошли три уровня аудита, и с материалами, имеющими сертификаты происхождения, довольно сложно, — парировала я. — Но ваша бдительность похвальна.
Астахов в этот момент встал между нами. Фигурально. Он просто повернулся к Марине, заслонив меня от неё, и его спина, широкая и напряжённая, стала физическим барьером.
— Марина, хватит, — сказал он тихо, но так, что его голос, казалось, приглушил даже шум генератора. — Ты не в том месте и не с теми людьми позволяешь себе такие комментарии. Уезжай.
— Никит! Но я…
— Сейчас же.
В его тоне не было места для споров. Это был не просьба, а приказ. От того, кто привык, что его слушаются.
Марина сжала губы, бросила на меня взгляд, полный такой неприкрытой ненависти, что мне стало физически холодно. Потом она резко развернулась и, громко хлопнув дверцей кабриолета, уехала, снова подняв облако пыли на мои драгоценные стеклопакеты.
Наступила неловкая тишина. Рабочие поспешили делать вид, что усердно работают. Астахов повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым.
— Прости за эту сцену, — сказал он. — Она не должна была здесь появляться.
Я смотрела на него. На этого человека, который только что защитил меня. Выставил свою подругу (любовницу? бывшую?) за дверь. Казалось бы, я должна была почувствовать удовлетворение. Или хотя бы облегчение.
Но вместо этого внутри поднялась новая, едкая волна раздражения. Защитил? Или просто устранил помеху в своей игре?
Всё это выглядело слишком… постановочно. Яркая, карикатурная «соперница», появляющаяся из ниоткуда, чтобы оскорбить скромную трудягу. А потом — рыцарь, прогоняющий её. Как в плохой мелодраме.
— Не стоит извиняться, — ответила я, отводя взгляд к упаковкам со стеклом. — Это ваши личные дела. Они не касаются проекта. Если, конечно, её мнение не станет для вас приоритетным в вопросах дизайна.
— Нет, — коротко бросил он. — Приоритет — твой проект. Только он.
В его словах была какая-то странная, почти звериная серьёзность. Но я уже не верила в искренность. Я видела в этом лишь очередной ход. Возможно, он и сам подстроил её появление, чтобы потом «спасти» меня и вызвать чувство… чего? Благодарности? Доверия?
Чёрт с ним. С ним и с его кукольным театром.
— Тогда, если вы позволите, я продолжу контролировать разгрузку, — сказала я, поворачиваясь к рабочим. — Эти стеклопакеты требуют особого обращения.
Я ушла, чувствуя его взгляд у себя в спине. Но на этот раз моя спина была не просто прямая. Она была онемевшей от нового, неприятного осознания.
Война усложнилась. Появился новый фронт. И этот фронт был мутным, грязным и пахнул дешёвыми духами и старыми интригами. Астахов был в центре этого. И чем больше я видела его мир — мир влияния, денег, запутанных связей и таких вот женщин, — тем сильнее хотелось вырваться.
Но я не могла. Я была привязана к этому месту, к этому дому, к нему — цепями из контракта, профессиональной гордости и того чёртова, необъяснимого притяжения, которое, казалось, только крепчало от всей этой грязи.
Я взяла в руки планшет, мои пальцы сжали его так сильно, что экран затрещал. Нет. Я не буду частью его спектакля. Ни в качестве жертвы, ни в качестве приза.
Пусть дерутся между собой. А я буду строить дом. И по кирпичику возводить стену между собой и этим безумием.
Глава 21
Никита
Небо сгустилось задолго до обеда, превратившись из осенне-прозрачного в свинцово-тяжёлое. Воздух стал влажным и неподвижным, пахнущим грозой и промокшей землёй. Волк внутри забеспокоился, чуя перемену, и я уже собирался предложить ей закончить обмеры пораньше, когда прогремел первый, сухой раскат.
Дождь обрушился не сразу. Сначала пришёл ветер — порывистый, злой, срывающий с деревьев последние листья и гоняющий по стройплощадке мусор и пыль. Потом хлынула вода. Не дождь, а настоящая стена. Видимость упала до нуля, застучало по крыше бытовки, а потом — тревожный, нарастающий гул со стороны дороги.
Через пятнадцать минут прораб, промокший до нитки, вломился внутрь:
— Никита Александрович! Подъездную размыло! Грунт поплыл, машину утянуло в кювет! Вызвали эвакуатор, но они в такую погоду… Час, не меньше. А то и два.
Я кивнул, отпустив его. В бытовке было тесно, пахло мокрой одеждой, кофе и мужским потом. Она стояла у крошечного окна, наблюдая, как потоки воды превращают наш холм в грязевой остров. Её спина была напряжена. Не от страха — от раздражения. Ещё одна помеха в её безупречно спланированной войне на истощение.
— Похоже, мы застряли, — сказал я, подходя.
Она обернулась, её лицо в тусклом свете лампы было бледным и закрытым.
— Мне нужно быть в городе к шести. У меня встреча…
— Сегодня никаких встреч, — мягко перебил я. — Даже если эвакуатор приедет быстро, дорогу нужно будет отсыпать и утрамбовать. Это дело на всю ночь.
Она сжала губы, но спорить было бессмысленно. Стихия была сильнее её воли и моих денег.
Бытовка быстро наполнилась рабочими, запах стал невыносимым. Я видел, как она морщится, стараясь дышать ртом.
— Пойдёмте, — сказал я, не спрашивая, и взял со стола два строительных фонаря.
— Куда?
— В дом. Там хотя бы просторно и нет… этого.
Она колебалась, окидывая взглядом тёплую, но душную каморку и холодную, тёмную громаду недостроя.
— Там нет ни окон, ни отопления.
— Зато есть крыша и стены. И тишина.
Она, скрепя сердце, кивнула.