— Алё, — его голос был глуховатым, будто он только что проснулся или, наоборот, не спал уже вторые сутки.
— «Эдем», через час. Кир будет. Расслабление режим.
— Понял, — было его единственным ответом перед отбоем.
Потом позвонил ещё паре ребят из стаи, кто был сегодня в городе и не обременён срочными делами. Их ответы были более оживлёнными. «Эдем» любили все.
Отложив телефон, я прибавил скорости. Город приближался, его светящееся сердце билось впереди, суля забвение. Я почти физически ощущал, как слой беты, тяжёлый и негнущийся, понемногу отстаёт от кожи, оставаясь в темноте загородной трассы. Впереди был всего лишь Никита. Успешный, немного циничный, умеющий получать от жизни удовольствие мужчина.
Если бы я знал, что именно сегодня эта тонкая, выстраданная грань между двумя моими «я» будет взорвана одним-единственным, дурацким, божественным запахом. Запахом, который не имел права существовать в моей упорядоченной, двойной жизни. Запахом фиалок, старой бумаги и… судьбы.
Но я этого не знал. И потому с лёгким, впервые за день, сердцем повернул руль в сторону огней «Эдема», думая лишь о холодном виски и дружеских шутках. Моя последняя спокойная ночь подходила к концу.
Глава 1
Настя
Внутренний телефон на моём столе разорвал тишину кабинета не мелодией, а оглушительной, казённой трелью, от которой вздрогнули даже чашки с давно остывшим чаем. От этого звука всегда сводило скулы. Он никогда не означал ничего хорошего.
Я вздохнула, не отрываясь от экрана, где в программе 3D-моделирования застыл очередной вариант фасада особняка, похожий на все предыдущие — безвкусный, тяжеловесный, кричащий о деньгах, которые не смогли купить владельцу ни грамма эстетического чувства. Рука сама потянулась к трубке.
— Северцева, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало всё накопившееся за день раздражение.
— Насть, это Маша, — прошептал в трубке встревоженный голос моей единственной подруги по отделу, Маши Серебровой. Шёпот в офисе, где все стены — стекло, а двери никогда не закрываются, был универсальным признаком надвигающейся катастрофы. — Шеф просит срочно принести ему все бумаги по реконструкции дома Царева. Всё, что есть.
— Сейчас, — машинально ответила я, уже разворачивая кресло к высокому шкафу с папками. Моя рука безошибочно нашла нужную — толстую, раздутую от бесчисленных чертежей, договоров, спецификаций и гневных писем заказчика. Папка «Царев. Ад». Я окрестила её так мысленно ещё месяц назад.
— Только, ради всего святого, поторопись, — шипение в трубке стало ещё отчаяннее. — Петр Демидович сегодня… Он сегодня не в себе. Злой, как сто чертей, скрещённых с голодным медведем. Ему, кажется, только что из головного офиса разнос устроили по видеосвязи. Говорят, сам Царев звонил какому-то большому боссу. Так что теперь всем нам, особенно тебе, моя бедная, достанется по полной программе. Он уже рыскает по коридорам.
Сердце неприятно ёкнуло, предвкушая знакомую, выматывающую душу процедуру. «Достанется» — это было мягко сказано. Петр Демидович Коршунов, наш директор, в гневе был подобен извергающемуся вулкану, который изливал лаву не на бездушные склоны, а целенаправленно, с особым цинизмом, на головы подчинённых. А я, как главный архитектор этого проклятого проекта, была его излюбленной мишенью.
— Уже бегу, — сказала я, прижимая тяжёлую папку к груди, как щит.
Сбросив трубку, я на секунду замерла, закрыв глаза. «Не повезло» — это был колоссальный эвфемизм. Проект дома для олигарха Царева с самого начала был обречён. Клиент, который сам не знал, чего хочет, менял мнение по пять раз на дню, требовал невозможного в сжатые сроки и при этом свято верил, что платит за воздух, который мы, архитекторы, вдыхаем в его загородную резиденцию. Каждая наша идея казалась ему недостаточно «богатой», каждая наша попытка втиснуть его фантазии в законы физики и строительные нормы воспринималась как саботаж. Работа шла через одно известное место. А теперь, похоже, через это же место полетит и моя карьера, и без того не самая устойчивая.
Чувствовала, как всегда, кожей: сегодня мне достанется «по самые помидоры», как любила говорить моя бабушка. Достанется так, что потом весь вечер будет тошнить от беспомощной злости.
Я резко распахнула дверь своего скромного кабинета и вышла в светлый, холодный коридор тридцатого этажа. Стекло и сталь. Блестящий пол, в котором отражались безликие потолочные светильники. Воздух, пахнущий озоном от кондиционеров и едва уловимым страхом. Я зашагала быстро, каблуки отбивали чёткий, нервный ритм по паркету. Лифт до тридцать первого, где обитало начальство, показался камерой пыток медленного подъёма.
Приёмная Петра Демидовича встретила меня гробовой тишиной. Его личная ассистентка, Маша, сидела за своим идеальным столом, и её обычно жизнерадостное лицо было бледным и напряжённым. Увидев меня, она широко раскрыла глаза и беззвучно, одними губами, произнесла: «Быстрее!»
— Он уже спрашивал о тебе, — выдохнула она, когда я поравнялась с её столом, и кивнула в сторону массивной двери из красного дерева. — Готовься. Это будет жёстко.
Я подавила желание развернуться и уйти. Куда? Обратно в детдом? В пустую съёмную квартиру? Нет у меня такого люкса, как «уволиться по-английски». За моими плечами — только я сама, кредит за курсы повышения квалификации и пятнадцать лет дружбы с Ликой, которая сейчас переживает своё личное цунами. Я сделала глубокий вдох, подняла подбородок и постучала.
— Войдите! — прорычало из-за двери.
Это был не голос, а предупреждение. Я нажала на ручку и «прошмыгнула» внутрь — именно так, ловко и незаметно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания в первые секунды.
Кабинет Петра Демидовича был огромен и вызывающе дорог. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на дымчатый город, ковёр такой толщины, что в него можно было провалиться, и массивный стол, за которым мой шеф казался не столь внушительным, как хотелось бы ему самому. Но сейчас он не сидел. Он стоял у окна, спиной ко мне, и его плотная, квадратная фигура была напряжена, как туго натянутая тетива.
— А, Северцева! Явилась, наконец-то? — он обернулся, и его лицо, обычно отёчное и самодовольное, сейчас было красно от прилива крови. Маленькие глаза буравили меня с порога, не скрывая раздражения и презрения. — Ну, садись, садись, не стесняйся. Присаживайся поудобнее и поведай мне, какого, прости господи, хрена, мне только что полчаса выносил мозг по телефону Аркадий Валерьевич Царев?!
Он не дождался, пока я сяду. Я замерла у стула, сжимая в конвульсивно-белых пальцах свою папку-щит.
— Он грозится, — Коршунов повысил голос, подходя ко мне так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом адреналина и несварения, — расторгнуть контракт, пустить наше бюро по миру в судебных исках