И снова пропал. На этот я раз я Сундука не тормошил. Чувствую же, что он и здесь и мозгой шевелит так старательно, что я аж запах дыма стоит в башке моей непутевой. А еще, мне кажется, у него начинает настроение портиться.
– Чо не так Сундучелло? Ты в свой контейнерум залез, что ли?
«Континуум».
– Все равно вылазь оттедава. Я же слышу, что ты что-то надумал.
«Малой, а ведь получается, что сейчас мы с тобой разные люди, а не один человек в разные периоды жизни».
Теперь я начал чесать репу. Мы были одним человеком, когда у нас была одна судьба. Вернее, у Романа Григорьевича судьба, а у меня бесконечный день барсука, в котором я должен разрулить все так, чтобы не было пострадавших от этого изверга из будущего. А раз теперь со мной случается что-то, чего не было в жизни у Сундука, то получается я действительно другой человек.
– Слышь, Сундук, а кто мы тогда друг другу?
«Я твой отец, Люк!»
– Чего?
«Забей, потом поймешь».
Прав, наверно Сундук, что прикалывается надо мной. Вот какая разница кто мы с ним друг другу, странный тип, живущий отрывками чужой жизни, и призрак того, кто уже прожил эту жизнь. Оба - непонятно кто, бывшие когда-то кем-то одним. Блин, башка сейчас лопнет.
– Слушай, я немного догнал, что ты хочешь мне сказать. Это все, конечно, круто, но мне с этого ни холодно ни жарко. Да и тебе, кажется, тоже. Если мы разбегаемся, значит, все грехи твои замолили, и тебе можно спокойно там лежать в своей реанимации. А вот мне что делать?
«Ты особо-то не разгоняйся, Малой, и от меня не открещивайся так быстро. По факту мы все равно один человек, просто на одном перекрестке я повернул налево, а ты направо».
– Вот на счет налево ты правильно сказал. Ты у нас вообще всю жизнь только налево и ходил.
«Посмотрим, куда ты теперь пойдешь. Ты же хотел своей жизни, вот и живи себе как вздумается. Ни в чем себе не отказывай».
– Треснул бы сейчас по твоей наглой морде, если бы мог.
«По своей тресни, может, и у меня синяк еще появится. Что тебе опять не нравится?»
– Вот удивятся в реанимации, когда увидят, что у полудохлого пациента в отключке фингал засветился, – заржал я.
Сундук хрюкнул от смеха, наверно тоже представил лица врачей.
– Мне много что не нравится. Бесит, что я не знаю, что мне делать, что ты мне так и про бабушку ничего рассказал, и про Алесю тоже молчишь, как партизан на допросе у полицаев.
«С бабушкой все в порядке. Наверно. Точно не знаю. Я, когда пытался к тебе попасть, все время оказывался дома. Ну, в той квартире из детства. Бабушка все так же вязала свой носок, который никак не кончался, и который непонятно кто будет носить.
Бабушка мне и сказала, что ты попробуешь теперь все делать сам, один, без моих подсказок. Якобы это все очень важно и для тебя, и для меня. Когда я спросил про твою судьбу, она ответила очень туманно и неопределенно, что как раз сейчас все и решается. Будешь ли ты сам по себе или останешься моим отражением в прошлом».
– А мне сказать об этом не судьба?
«Хоть ты про судьбу не начинай лепетать, Малой. У меня уже аллергия на это слово. Бабушка тоже его мне постоянно повторяла. Ну вот, я понял только одно, что ты должен был сам принимать решения, а меня к тебе не допускали. Доступно излагаю?»
– Пока врубаюсь. И что решили по мне в итоге?
«Да откуда я знать могу? Лежу себе спокойно в реанимации с кучей трубочек, воткнутых в самые разные не предусмотренные природой места. Ни во что не вмешиваюсь. Это ты у нас герой на передовой. Но судя по тому, что тебе удалось жить по-своему, то все нормально будет».
– По Алесе что?
«По Алесе. Вот здесь начинается самое интересное. Ошибку мою, или как ты говоришь: косяк ты вроде не исправил. Но…»
Опять замолчал дух бесплотный и очень бесячий.
– Что но?
«Но получается, ты и не вернулся в тот день, когда я совершил ошибку. Понимаешь, Малой, ты уже совершаешь свои ошибки, и, мне кажется, что это главное доказательство, того, что ты живешь своей жизнью».
– Я косячу, а значит, я живу?
«Так получается».
– А у тебя с Алесей чем закончилось?
«Чем закончилось. Хреново все закончилось. Муж ейный вломился ко мне в номер, вот чем закончилось. Не знаю, откуда он узнал, что Алеся у меня, но думаю, горцы заложили. Больше некому. Так-то никто не знал, но эти могли и проследить. Постучал, сказал, что пожарная эвакуация, а когда я открыл дверь, отпихнул меня и заскочил в комнату».
– Фигасе расклад. А что горный орел? Не предупредил, что муж ищет Алесю?
«Нет. Мы с ним сцепились на шашлыках, а потом я ходил на стрелку с ними вместе с Дроней. Ну, ты в курсе».
– Понятно. И что Алеся? Подрался с ее мужем? И кто кого? Навалял ему люлей?
«Экий ты кровожадный, Малой. Да, нет. Не валял никто не кому. Он постоял молча перед кроватью, где, укрывшись до головы и вцепившись руками в одеяло, лежала Олеся. Она же даже одеться не успела. Посмотрел сначала на нее как обиженный ребенок, потом на меня как на козла последнего и ушел, так и не сказав ни слова. Лучше бы уж действительно драться полез, чем так на совесть давить».
– Ну как ты хотел? Спал с чужой женой и хочешь, чтобы тебе орден дали? Помнишь, как бабушка говорила: любишь кататься, люби и напрягаться?
«Малой, ты ничего не попутал? Вообще-то, ты тоже с Алесей спал. Прозвучало как-то по-идиотски. Будто Алеся со всеми подряд спит».
– Я тебе не подряд. Я, между прочим, по любви с ней был. Просто как-то не знал еще об этом. О любви, в смысле не знал, а о том, что спал с Алесей - знал. Блин, Сундук, запутал ты меня своим занудством, как всегда. Давай дальше рассказывай.
«Алеся оделась и тоже ушла, молча и в слезах. Я остался сидеть на кровати, как никому