– Хорошо, что вы здесь, Джеймс, – тем не менее сказал Лемюэль. – Это дает нам шанс.
Джеймс возмущенно округлил глаза.
– Какой еще шанс?! Что мы можем?! Мы здесь заперты! Снаружи туманный шквал! Никто нам не поможет, никто не явится!
– Верно, – сказал Лемюэль. – Мы предоставлены лишь сами себе.
– Вы знаете, что делать, Лемюэль? – в отчаянии спросил Джеймс.
Кузен молчал и глядел куда-то в сторону. Голова его чуть качалась вперед-назад, словно он кивал каким-то своим мыслям. Вдруг Лемюэль развернулся и, подойдя к ящику, полному ненарезанной марли для бинтов, стащил его на пол. Под первым ящиком оказался другой, такой же, – и он был отставлен в сторону.
– Что вы ищете? – спросил Джеймс.
Подняв крышку еще одного ящика, Лемюэль тут же вернул ее на место и взялся за следующий.
– Они были где-то здесь… – пробормотал он. – Должны были остаться… Мы их раздавали во время войны…
– Вы о чем? У вас здесь хранится какое-то оружие?
Лемюэль резко повернулся к Джеймсу.
– Вы ведь убирали в чулане на днях. Там были баллоны.
– Да, были. Едва не отдавил себе ногу одним из них.
– Замечательно. Принесите один баллон сюда. Самый маленький.
– Вы хотите, чтобы я вышел? – ошарашенно спросил Джеймс. Сама мысль об этом его пугала.
– Скорее. Нужно принести баллон, пока есть такая возможность и за нами не явились.
Тон Лемюэля неожиданно приобрел твердость – спорить с кузеном было бессмысленно.
Джеймс отпер дверь и выскользнул на лестницу. Вскоре он вернулся в провизорскую, притащив баллон.
– Как он нам поможет? – спросил Джеймс, поставив баллон на пол, и поспешно запер дверь.
– В баллоне «Чистый воздух Лемони». Одно время…
– Его продавали в аптеке. Да-да. А это вам зачем?
Пока Джеймс ходил за баллоном, Лемюэль нашел то, что, по всей видимости, искал. Перед ним на столе лежал противогаз – коричневая кожаная маска с фильтр-банкой, похожей на консервную, свет ламп отражался и плясал на двух круглых стеклянных окошках.
Лемюэль не ответил. Молча подойдя к стоявшей в углу паровой машине, он принялся снимать с нее ремни, которые использовались для вращения колес.
Джеймс не мигая следил за ним. Пытаясь понять, что кузен задумал, он подошел ближе.
– Вы загораживаете мне свет, – буркнул Лемюэль.
– Я в толк не возьму, что вы делаете!
– Снимаю эти ремни, как видите.
– Но зачем?
Лемюэль открутил ключом болты и принялся вращать колесо, пытаясь послабить ремень. Он был сосредоточен на своем деле – сейчас отвлекать его явно не стоило. И все же Джеймс сказал то, что очень не хотел говорить:
– Лемюэль… это я… я освободил его.
Кузен застыл. В провизорской повисла тишина.
Джеймс ожидал чего угодно – от презрительного взгляда до пощечины, – но Лемюэль лишь покачал головой.
– Нет, Джеймс, это были не вы. Моего отца освободил Хороший сын.
– Что?! Но ведь это я завел его ключом…
– Вы были его орудием, кузен. Он украл и подбросил вам заводной ключ, он отпер несгораемый шкаф. И он же отправил вас на чердак. Если бы вы не повернули ключ, он предпринял бы еще одну попытку.
Джеймс едва не задохнулся от посетившего его озарения.
– Это вы! Вы отправили меня на чердак, а значит, Хороший сын – это…
– Я болен, Джеймс, – тяжело вздохнув, сказал Лемюэль. – И болен давно. Доктор Хоггарт из лечебницы «Эрринхауз» поставил мне диагноз: параноидная схизофрения. Порой меня посещают галлюцинации, я часто не знаю, кто на самом деле реален, а кто – нет. Но есть еще кое-что. После пережитого, после того, что случилось с отцом, моя личность расщепилась и у меня появился свой… Доктор Хоггарт называет его Темным Попутчиком. Это мое второе я, злобное, коварное и крайне непредсказуемое. Отец прав: я – плохой сын, очень плохой. То, что я сделал с ним… Я так и не смог себя простить. Меня терзало чувство вины, и с каждым днем оно росло, крепло, пока однажды не обрело форму. Он – моя вина, мое самоуничижение, мое сожаление. Он – это я, который никогда бы так не поступил с отцом, потому что он…
– Хороший сын, – мрачно закончил Джеймс.
– Долгие годы я его сдерживал, лекарства моего изобретения помогали мне запирать его, но он всегда находит щелочку, чтобы выбраться. Он следует за мной по пятам, куда бы я ни пошел, живет в моих кошмарах, прячется в темных углах, скрывается в толпе посетителей. Хороший сын – это воплощенное напоминание. Напоминание о том, что я сделал.
– Если бы я не был таким дураком… И зачем я отправился на чердак?!
– Не корите себя, Джеймс. Хороший сын получил шанс и воспользовался им. Вы просто удачно подвернулись ему под руку.
– Но ваш отец схватил Хелен! Кто знает, что он задумал!
– Я знаю, что он задумал. И мы его остановим.
– Мы? Но как? Ваш отец…
Лемюэль отвернулся, еще пару раз крутанул колесо и, когда ремень наконец провис, снял его. После чего взялся за второе колесо.
– Мой отец тоже безумен, но это вы и так знаете. Чего вы не знаете, так это того, кем он был и что пытался сделать.
– Автоматоны. Механизмы. Вы говорили, что он был помешан на механике.
Сняв и второй ремень, Лемюэль подошел к столу и принялся откручивать от противогаза фильтр-банку. В провизорской поселился резкий, режущий уши скрип.
– О, все не так просто, – сказал Лемюэль, не отвлекаясь от своего дела. – Отец испытывал отвращение к живой плоти. Человеческое существо – это хрупкий конструкт, ненадежный, быстро портящийся. За годы, проведенные в аптеке, отец видел едва ли не все существующие болезни и раны, которые приносили сюда посетители. Впрочем, сильнее всего он ненавидел стариков, ведь они были живым воплощением и подтверждением его теорий. Отец говорил, что старение и увядание – это жестокая и отвратительная насмешка судьбы. И хотел это исправить.
– Как исправить?
Фильтр-банка наконец вышла из горлышка противогаза. Вытащив из ящика шланг, Лемюэль начал вкручивать его в противогаз.
– «Металл менее хрупок, чем плоть», – повторял отец многократно. Нет, он не спорил с тем, что протезы также подвержены поломкам, но любую механическую часть тела, по его словам, в случае необходимости можно починить или заменить. Быстро, легко, безболезненно. В мастерских ведь чинят автоматонов, и они продолжают существовать и работать, автоматоны переживают своих владельцев, их передают из поколения в поколение…
Джеймс понял, к чему Лемюэль ведет.
– Неужели он хотел заменить на механические детали… всё? Но ведь это невозможно!
Когда шланг и противогаз стали единым целым,