Я прижалась крепче, и из горла вырвался сдавленный всхлип.
— Сейчас ты станешь моей, Адéла, — прохрипел он между поцелуями.
Его слова легли, как клятва. Мрачная, безжалостная, с привкусом власти. По спине пробежали мурашки, и в то же время разлилось пьянящее желание. Я сжала его плечи, цепляясь, будто это было единственное, что держит меня на плаву.
Он обхватил моё лицо ладонями. Трепет прошёлся по телу, и я замерла, разрываясь между страхом, бунтом и полным, безоговорочным подчинением.
— Обратного пути не будет, — прошептал он.
Моё дыхание сбилось. Я чуть изменила положение, чтобы между его членом и моей пульсирующей вожделением киской оставалась только тонкая ткань.
Я горела.
Он зарычал низко, глухо, вибрация от этого звука прокатилась по его горлу, пока он не притянул меня к себе так, что между нами не осталось ни малейшего расстояния — только обжигающее тепло тел и неизбежность момента.
— Скажи это, — пробормотал он, его губы скользнули вдоль моей челюсти, а пальцы оставляли синяки на бёдрах. — Скажи «да».
Я сжала зубы, ощущая на себе весь груз предательства — потому что где-то внутри я знала: я не принадлежу ему. Я вообще никому не принадлежу. Но даже когда внутри всё кипело от сомнений, его требование прозвучало вновь — грубое, нетерпеливое — прямо у моего уха: — Сейчас.
Едва слышно выдохнув, я сдалась: — Да.
Он резко выдохнул со смешком, будто всю ночь ждал лишь этого слова. Под кожей вспыхнуло пламя, разливаясь ниже, поджигая каждую клетку тела. Глубокий, вибрирующий звук удовлетворения с ноткой голода вырвался из его груди, когда он вплёл пальцы в мои волосы и резко отдёрнул голову назад, заставляя меня встретиться с его тёмным, хищным взглядом.
— Вот блядь, хорошая девочка, — прошипел он, его похвала пропитана такой сырой, неукрощённой жаждой, что сквозь неё меня пронзила последняя дрожь.
Его рот добрался до моего уха, голос стал мягким, но опасно вкрадчивым, будто бархат, таящий угрозу: — Тебе нужен кто-то, кто будет делать с тобой, что захочет.
Когда его рука скользнула под моё платье и пробралась в мои чёрные трусики, он рассмеялся — низко, с тёмным вожделением: — Только посмотри, какая ты уже готовая, — прошептал он, и в каждом слове горела такая уверенность, что она захлестнула все мои чувства.
Я едва дышала, когда почувствовала, как два его пальца вонзаются в меня.
— Просто знай: если сейчас попросишь остановиться, я всё равно, сука, не остановлюсь, — предупредил он.
Я закрыла глаза, растворяясь, пока его пальцы выскользнули и начали ласкать мой клитор.
— Я сделаю с тобой всё, что захочу, — прорычал он мне в губы, а потом поцеловал грубо, требовательно.
Мир перевернулся, когда он сорвал с меня нижнее бельё, стянул его вниз по бёдрам, поднял меня с лёгкостью и прижал к твёрдой стене, вдали от окна. Я подняла взгляд — и в нём столкнулась с дикими глазами, полными безумного огня. Он не колебался.
Мои ноги обвили его талию по инстинкту, когда он приказал: — Вот так, раздвинь для меня свои красивые ножки.
Я была всего лишь добычей — перед хищником. В порыве спутанной страсти он расстегнул ремень и брюки с быстрой, выверенной точностью — и вошёл в меня, растягивая до боли.
Я ахнула в его губы.
— Чёрт, Адела. Блядь… — простонал он, начиная двигаться сразу, с яростной, непреклонной силой.
Будто он тоже умирал от голода — настолько жаждал почувствовать меня. Что-то дикое проснулось во мне, смешивая ощущения — я попыталась оттолкнуть его… тщетно. Он просто усмехнулся — и этой усмешкой приговорил меня.
— Ты не сбежишь, маленькая лань, — произнёс он с жестокой окончательностью, вбиваясь в меня с новой силой, каждым толчком утверждая своё право. — Теперь ты моя.
И сколько бы я ни ненавидела себя за эту фантазию… я прошептала сдавленное: — Нет, — уткнувшись в его грудь.
Но его смех был жестоким и безжалостным, он ускорился, не оставляя мне ни шанса.
Мои протесты исчезли под натиском его движений — пока одна рука не закрыла мне рот.
— Заткнись нахуй, — простонал он, вновь вонзаясь в меня до предела.
Он не был нежным. Он не был ласковым. Он был всепоглощающим, безжалостным — разрывал меня на куски, будто заранее выучил все мои тщательно спрятанные тайны. А может, так и было. Он знал мои тёмные фантазии — те, о которых я никогда не решалась говорить другим мужчинам. Мне всегда было трудно с ними… потому что я знала: они немного… другие. Но в каждом другом аспекте своей жизни я была сильной — и потому быть настолько подчинившейся, настолько захваченной мужчиной… было возбуждающе.
И не каким-нибудь мужчиной. Он тоже должен был обладать силой. Таким, как Рэйф. Только тогда я могла позволить себе опустить все тщательно возведённые стены.
Я позволила ему показать, насколько хорошо он знал меня — как глубоко проник под кожу, как легко меня разоблачил.
Он давил — я уступала. Он приказывал — я повиновалась. Не потому что была слабой. А потому что никогда ещё не чувствовала себя сильнее, чем в этот момент — в самом эпицентре урагана по имени Рэйф. И я знала, даже когда тело пело от каждого его движения: я зашла слишком далеко. Обратно пути уже нет. Рэйф был пугающим, опьяняющим чудовищем. А я потерялась в нём. Стала рабыней этой тяги между нами, жадного голода в его тёмных, уставших глазах, тому, как его широкие плечи и сильные руки замыкали меня в клетку, заставляя чувствовать себя крошечной — хотя я такой никогда не была. И всё же, я хотела, чтобы он подчинил меня. Разбил — и собрал заново. Руками, ртом, своим членом.
Резкий вдох сорвался с моих губ, когда его пальцы обхватили мою шею, сжимая с точной дозой давления — достаточно, чтобы жар тут же хлынул между ног.
Он двигался без пощады, каждый толчок выбивал воздух из лёгких, уносил всё выше, глубже — в сладкую агонию его.
Мои ногти царапали ему спину — отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то, пока он трахал меня с карательным намерением.
— Рэйф… — его имя сорвалось с моих губ, сломанное, полное жажды.
Он застонал — грубо, грязно — сжал горло сильнее, его член вонзился в меня ещё глубже. Жестче.
— Чувствуешь это, mon amour (моя любовь)? — его голос