Я смотрю на него, чувствуя ком в горле, который не позволяет мне ответить на вопрос. Я встаю и направляюсь к выходу, но останавливаюсь, поравнявшись с ним.
— Знаешь, ты был прав, — признаюсь я. — Док сказал, что моя вазэктомия обратилась вспять. Ребенок, которым она была беременна? Был моим.
Никто из нас больше не говорит ни слова, когда я прохожу мимо него и выхожу в коридор.
Я потерял своего ребенка.
Ребенка, о существовании которого даже не знал.
И скорее всего, я потеряю и ее тоже.
Боль — опасная штука. Она может свести людей с ума. Превратить их в тех, кем они клялись никогда не стать. И как только ты поддаешься боли, нет гарантии, что ты когда-нибудь сможешь вернуться обратно.
Я стою перед зеркалом, поправляя костюм и галстук. Желанное оцепенение окутывает меня. Я провел достаточно времени, чувствуя непомерный груз эмоций.
Гнев.
Печаль.
Страх.
Опустошение.
Но сегодня от меня не будет никаких эмоций, потому что мои враги — люди, которые хотят лишь одного: видеть мое падение — они питаются слабостью, и я отказываюсь показывать им ее. Они не получат от меня этой власти.
Раздается легкий стук в дверь, прежде чем она открывается и появляется Рафф. Он одет с иголочки, его Rolex блестит на запястье. Седая борода аккуратно подстрижена, волосы уложены профессионалом.
— Сынок, — приветствует он меня.
— Рафф.
Я не видел и не разговаривал с ним в последнее время, кроме как сказал, во сколько быть здесь. В остальном все общение шло через Бени. Не то чтобы я держал что-то непосредственно против Раффа. Не совсем его вина, что его дети заняли первое место в моем списке смертников. Честно говоря, я ни с кем не разговаривал.
Не о чем было говорить.
Но раз уж он здесь, было бы не в моем характере, если бы я не попытался воспользоваться ситуацией.
— Были какие-нибудь интересные встречи в последнее время? — спрашиваю я. — Может, навестили два избалованных отпрыска, отчаянно нуждающиеся в папиной помощи?
Он выдыхает.
— Я не знаю, где они, Кейдж, но даже если бы знал, ты не можешь всерьез ожидать, что я тебе скажу. Они мои дети.
— И, по твоим словам, я тоже.
— Это так, — возражает он. — Но я бы не стоял в стороне, если бы Нико убивал тебя. Мы семья.
Я усмехаюсь.
— Именно. Семья. La Familia. И для того, кто проповедует о верности ей, у тебя ее, кажется, нет. Не пытайся притворяться, будто не знаешь, что она сделала.
— Я ничего не знаю, потому что не разговаривал с ней. Но если она действительно это сделала, то по чьему-то приказу, я могу тебе это обещать. Виола не сделала бы этого сама.
— Ты частично прав, — говорю я ему. — Это не полностью ее рук дело. Мы считаем, что другие, например, отец Саксон, сыграли свою роль, но поверь мне — она была очень добровольной участницей.
Он стоит на своем.
— Мне трудно в это поверить.
Наслушавшись, я достаю телефон из кармана и пролистываю до видео, которое Бени прислал мне неделю назад. Оно снято в ту ночь, когда Саксон ворвалась в мой кабинет и чертовски удивила меня, взяв на себя руководство встречей с четырьмя мафиози.
После того как Рафф поговорил с ней снаружи, она вернулась внутрь и поцеловала меня, прежде чем отпроситься на минутку. Тогда я думал, ей просто нужно взять эмоции под контроль. Узнать, что еще один человек, которому ты доверял, практически повернулся к тебе спиной, нелегко. Однако, просматривая все, как я просил Бени, он наткнулся на запись из одной из ванных той ночью.
— Саксон была беременна моим ребенком, — говорю я Раффу, пока он смотрит видео. — Твой драгоценный идиот узнал и рассказал своей сестре-психопатке. Я думаю, она не смогла вынести, что кто-то другой носит моего ребенка, раз уж она была одержима мной с шестнадцати лет.
Его глаза расширяются, когда он переводит внимание на меня.
— Она твоя сестра.
Я цокаю языком.
— Да, похоже, ты единственный, кто так на это смотрит.
Забрав телефон, я убираю его в карман. Рафф замолкает и скрещивает руки на груди, явно пытаясь все это осмыслить. Я, возможно, не убедил его в ее виновности, но по крайней мере пробил брешь в том оправдании, которое он придумал в голове, чтобы оправдать ее действия.
— А теперь пойдем, — говорю я ему. — У нас похороны, и нам нужно показать единый фронт.
Серое небо заволокло все вокруг. Унылая погода под стать моему настроению, как и настроению всех остальных. Огромная цветочная композиция на мольберте обрамляет увеличенную фотографию красавицы, которой была Саксон Форбс. На ней она в сверкающем золотом платье. Волосы спадают на одно плечо, на лице широкая улыбка — та заразительная, что могла поднять настроение любому, кто просто находился рядом.
Ее младшая сестра, Кайли, стоит с семьей, тихо плача, глядя на гроб. Горе, которое она испытывает, написано у нее на лице. Далтон стоит позади нее, мягко положив руки ей на плечи. Не то чтобы утешая, но давая знать, что он рядом.
Мне невольно интересно, что он планирует для нее, потому что Далтон — планировщик до мозга костей. Он, наверное, уже запечатал ее судьбу в конверт и ждет ее восемнадцатилетия, чтобы вскрыть. В конце концов, я своими глазами видел, что он сделал с Саксон, когда она не последовала его гениальному плану.
Скарлетт и Несса стоят рядом с ним, находя утешение друг в друге. Непрекращающиеся слезы текут по их лицам, они крепко сжимают друг друга. Боль, исходящая от них, показывает, как сильно они любили Саксон.
Ну, по крайней мере все, кроме ее отца. Он выглядит расстроенным, но я знаю, что это только для виду. В конце концов, он точно знает, кто несет за это ответственность и какую роль сыграл он сам.
Когда я вхожу в конференц-зал, Форбс уже там. Он встает, с самодовольной ухмылкой на лице, дающей понять, что он считает себя победителем, и делает шаг ко мне.
— Мистер Мальваджио, — приветствует он меня, протягивая руку для рукопожатия.
Я смотрю на нее, затем снова на него. Это человек, который хотел отдать Саксон одному из убийц моего отца, ради личной выгоды. Уже одно это делает его недостойным ни капли моего уважения. А все остальное, что он сделал, лишь закрепляет его судьбу.