– Попробуй взглянуть иначе: не «всего», а целых три года. При том, что любовь правильнее измерять мгновениями.
История тридцать вторая. «Дом с башенкой»
Дом стоял на холме над городом, в том тихом квартале, где за увитыми диким виноградом решётками оград дремали вековые сады и старинные особняки. Время оставило немало следов на некогда богатых ухоженных поместьях: ветра искрошили кирпич мощных стен, солнце иссушило пёстрые краски на досках веранд и балконов, от дождей притупились прежде острые пики заборов и выщербились литые чугунные фигуры на воротных столбах. Здешние лужайки давно не видали стрижки, а аккуратные живые изгороди превратились в непролазные заросли; на деревьях по осени можно было увидеть никем не собираемые плоды, и лишь тонкие струйки дыма то над одной, то над другой трубой говорили о том, что в некоторых домах всё ещё живут люди.
– Вот этот, с башенкой.
Экипаж остановился у изрядно проржавевших ворот и кучер, похожий на нахохлившегося воробья в пальто, шарфе и мятом берете, указал на дом пассажиру. Молодой человек лет тридцати с любопытством окинул взглядом замерший в осенней утренней дымке силуэт особняка, расплатился с возницей и, подхватив небольшой, густо усеянный дорожными наклейками саквояж, направился к калитке.
– Обитель мизантропа…
Губы под аккуратно подстриженными, чуть завитыми на кончиках – по последней моде – усами тронула лёгкая усмешка, которая стала ещё шире, едва мужчина увидел дверной «колокольчик»: прибывающих гостей здесь встречала самая настоящая корабельная рында. Высокий, вибрирующий звук поплыл в прохладном воздухе, словно нити паутинки над опустевшими полями, с которых уже собрали урожай. Молодой человек подождал несколько минут, затем позвонил снова. Дом, наполовину скрытый деревьями, кустами и туманом, казался необитаемым.
– Да иду я, иду… – послышался ворчливый старческий голос, когда рука пришельца после бесплодного ожидания в третий раз потянулась к верёвке колокола. – Чёрт их тут носит, – словно бы возвращаясь к начатому с самим собой диалогу, продолжал всё ещё невидимый в зарослях сада обладатель хриплого баса. – К примеру, на кой ляд мне сдались эти их «те-ле-фо-ны». Надо же такое выдумать: одну дудку к уху, другую к морде, вид глупей некуда, да ещё, поди, пойми, что там тебе изнутри трещит какая-то дура. Эй, любезный! – теперь голос явно адресовался к молодому человеку у калитки. – Так и знай, если ты с утюгами, универсальными пятновыводителями или волшебными микстурами – в твоих же интересах не ждать! Палку я уже подобрал, увесистую, будь спокоен! К тому же, – вновь обращаясь к самому себе, продолжал бас, – чайник вот-вот закипит, и кому-то не поздоровится, если я останусь без чая и с залитой плитой.
– Так поспешим же, дорогой дядюшка! – жизнерадостно возвестил молодой человек, широко улыбаясь появившемуся у калитки обладателю ворчливого голоса. Невысокий кряжистый старик с белой гривой непослушных всклокоченных волос, таких же бровей и роскошными бакенбардами, хмуро исподлобья воззрился на пришельца.
– Стало быть, Стефан?
– Он самый, дядюшка Альберт. И…
– Не стой как истукан, не хватало ещё подхватить из-за тебя радикулит – в такую-то погоду! – бесцеремонно перебил племянника хозяин дома. – Это что, багаж? В твоём возрасте я выходил на большую дорогу с бутербродом в одном кармане и полукроной в другом, не зная, что сулит завтрашний день. Вот пошла мода, завивать усы, словно девка косы… – снова забубнил он себе под нос, вразвалочку – что сразу выдавало в нём старого моряка – идя обратно к особняку по растрескавшимся каменным плитам дорожки. Обескураженный гость, заперев брошенную дядюшкой калитку, поспешил следом.
Так в Грэй-Тауэр у отставного капитана Альберта Коу поселился его племянник Стефан.
* * *
– Матушка всегда с восхищением рассказывает о вас.
– Не нужно мне льстить, малыш. Моя сестрица добрейшей души человек, но и глупа как пробка, – старик сделал большой глоток виски и переставил ноги на каминной решётке. От домашних туфель валил густой пар после прогулки по саду, где уже третий день моросил затяжной осенний дождь. – Впрочем, чего ещё ждать от бабы… – буркнул он себе под нос в своей вечной манере разговаривать с самим собой, к которой Стефан уже начал привыкать. – Восемь детишек, муж-увалень с его скобяной лавкой и розы в саду, а по выходным поездки на озеро. Общественный долг выполнен, – криво усмехнулся капитан, вновь делая глоток виски из четвёртого за утро стакана и от души затягиваясь трубкой. – Стало быть, помочь старику приехал? Охота была тащиться? – вокруг дядюшкиной головы повисло плотное облако табачного дыма.
– Матушка была обеспокоена вашим письмом, когда…
– Обеспокоена… Навыдумывают себе чёрт его знает что! – дымное облачко стало ещё плотнее. – Вот скажи мне, какой от тебя может быть прок? Не похоже, чтобы ты мог сутки шагать без отдыха или ворочать мешки на барже, – Стефан чувствовал, как в полумраке комнаты его внимательно изучают глаза под кустистыми бровями. – Умеешь копать? Камень класть? Крышу латать? Эта посудина ведь не первый десяток в плавании, – широкая, мозолистая ладонь старика сделала неопределённый жест в воздухе, словно пытаясь обвести дом в круг.
Молодой человек, сидящий в кресле напротив, насупился: толика упрямой крови Коу, присутствовавшая в нём, взбунтовалась против резких оценок дяди.
– Сумею. Я быстро учусь.
– Была б нужда ученичество тут разводить, – хмыкнул неугомонный старик, залпом осушая остатки виски из стакана. – Промежду прочим, у меня и с деньгами на материалы негусто. Покупаем самое необходимое, – постучал он по бутылке, – а уж с ремонтом по возможности.
Стефан, успевший нахмуриться и, скрестив на груди руки, уставиться в огонь камина, не заметил, как при последней фразе уголки губ старика чуть тронула хитрая усмешка. Не дождавшись ответа от молодого человека, хозяин дома продолжил:
– Ладно, раз так – может, на что и сгодишься. Посмотрим, сколько форы ты дашь своим кузенам, у тех не очень-то получилось. – Проигнорировав изумлённо-вопросительный взгляд молодого человека, дядюшка подхватил бутылку и направился прочь из гостиной, бросив напоследок. – Начнём завтра. И смотри, чтоб духу твоего не было в башенке. Терпеть не могу, когда шляются под дверью моей каюты.
* * *
Одетый в затасканную матросскую робу, Стефан отложил в сторону молоток и с тоской посмотрел на исцарапанные, грязные руки. Всю минувшую неделю он наводил порядок в саду, ремонтировал оконные рамы, пару раз едва не сверзился с крыши, пристраивая на место вырванную ветрами черепицу, успел познакомиться почти с каждой дверью в доме, пока оббегал их с масленкой, а