Пантелей промолчал. Что он мог сказать? Он был солдатом, а я — императором. У нас были разные мерки.
— Ладно, — я встал. — Иди, Пантелей. Работы много. Теперь, когда мир знает о нашем оружии, они будут искать способы его уничтожить. Нужно усилить охрану всех объектов ракетной программы. И Артемьева, и Циолковского — под круглосуточную охрану. Если англичане попытаются их похитить или убить...
— Понял, государь. Сделаем.
Он ушел, а я снова остался один. Подошел к окну, посмотрел на Неву, скованную льдом. Февральское солнце, бледное и холодное, освещало купола Исаакия. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, извозчики везли седоков, городовые стояли на постах. Они не знали, что где-то далеко, за океаном, горят японские города, и что их император только что изменил мир.
В дверь постучали. Вошла Дагмар.
— Никса, — она подошла, взяла меня за руку. — Ты должен поесть. И поспать. Ты выглядишь ужасно.
— Скоро, — пообещал я. — Дай мне еще немного времени.
Она вздохнула, но не ушла. Встала рядом, тоже глядя в окно.
— Ты правильно сделал, — сказала она тихо. — Я знаю, ты сомневаешься. Но ты правильно сделал. Если бы ты не ответил, они бы не остановились. Англичане, немцы, японцы — они бы рвали Россию на части. А теперь они боятся. И будут бояться долго.
— Долго — не значит всегда, — ответил я. — Рано или поздно у них тоже будет такое оружие. И тогда...
— Тогда ты придумаешь, как защитить нас снова, — она сжала мою руку. — Ты всегда придумываешь.
Я посмотрел на нее. Моя Дагмар. Моя императрица. Моя опора. Если бы не она, я бы, наверное, сошел с ума давным-давно.
— Спасибо, — сказал я просто.
— За что?
— За то, что ты есть.
Она улыбнулась той самой улыбкой, за которую я полюбил ее сорок лет назад, и прижалась к моему плечу.
Так мы и стояли у окна — император и императрица величайшей державы мира, глядя на заснеженный Петербург и думая каждый о своем. Я — о том, что война только начинается, что впереди еще много испытаний, и что цена, которую мы платим за величие России, становится все выше. Она — о том, что ее муж, ее Никса, снова взял на себя непосильную ношу, и что она должна быть рядом, чтобы помочь ему нести ее.
А в мире тем временем все только начиналось.
Англичане не простили нам Персии и проливов. Немцы мечтали о реванше. Японцы зализывали раны и клялись отомстить. Турки ждали своего часа. И все они теперь знали, что у России есть оружие, способное поражать цели за сотни верст. И все они искали способы либо получить это оружие, либо защититься от него.
Начиналась новая гонка. Гонка вооружений, которая определит судьбу мира на десятилетия вперед. И я, император Николай II, бывший историк из двадцать первого века, стоял у ее истоков.
Я сделал свой выбор. Я взял грех на душу. И теперь мне предстояло жить с этим — и вести Россию дальше, сквозь бури и штормы, к тому будущему, которое я видел в своих мечтах, но которое с каждым годом становилось все более призрачным и недостижимым.
Главное было выстоять. Главное было не сломаться. Главное было помнить, ради чего все это.
Ради России. Ради моей России.
---
Следующие недели стали временем лихорадочной дипломатической активности. Япония, получив удар, от которого содрогнулась вся страна, запросила мира. Через американских посредников начались переговоры. Японцы соглашались на все — вывод войск с Аляски, выплату контрибуции, отказ от притязаний на Маньчжурию и Сахалин. Им нужно было только одно — чтобы мы больше не применяли ракеты.