— Кто вы, сеньор? — спросила его Бернадетта. — Вы рыцарь, это очевидно по вашей осанке, и говор у вас северный. Но вы не крозат?
— Вы правы, у меня есть замок и земли на севере, но теперь они под интердиктом Церкви. Так что я уеду, как только смогу. Если кто-то найдет меня здесь, это доставит вам много хлопот.
— Зимой у нас не бывает посетителей, так что не беспокойтесь на этот счет. О нас забывают до весны. Но почему вы отлучены от церкви, сеньор?
— За то же, что совершаете и вы; за помощь еретичке.
— Эта девушка не еретичка.
— Ее мать приняла катарский обряд, а отец убил священника.
Аббатиса на мгновение замерла, чтобы прийти в себя после этой новости. Она перекрестилась.
— Она поправится, как вы думаете? — спросил он ее.
— Лазаретчица говорит, что раны на ее руках воспалились. Это очень странно.
— Странно?
— Когда она была у нас, у нее все время были язвы на руках и ногах, но раны тогда не гноились. Она также очень сильно пострадала от переохлаждения. И она — кожа да кости, бедняжка.
— Но она будет жить?
— Если на то будет воля Божья.
«А я знаю, каким непостоянным Он может быть», — подумал Филипп.
— Хуже всего то насилие, что было совершено над ее духом. Я боюсь, что даже если ее руки заживут, шрам останется, глубоко внутри. Думаю, ей понадобится время, долгое время после того, как раны затянутся, чтобы оправиться от пыток, которым ее подвергли. Ей понадобятся доброта, терпение и Божья благодать. Где она найдет такие дары там, в миру?
— Я о ней позабочусь.
— Не думаю, что это было бы мудро. При всем уважении, сеньор, вы — человек войны. Какой покой она когда-либо найдет с вами?
— Что вы хотите сказать?
— Я думаю, ей следует остаться здесь, с нами. Мир — не место для такой нежной души, как ее. Здесь она может найти истинное убежище. Конечно, это лишь мнение бедной монахини, проведшей всю свою жизнь в монастыре.
Филипп протянул руку и легко коснулся лба Фабриции, пригладив выбившийся локон.
— Я люблю эту женщину.
— Вам не нужно меня в этом убеждать. Вы спасли ей жизнь. Но мы можем проявить свою преданность не только обладанием, но и жертвой. В конце концов, можно сорвать цветок и засушить его между страницами книги, но тогда он перестанет быть цветком. И если вы отлучены от Церкви, куда вы пойдете, чтобы быть в безопасности, не говоря уже о Фабриции? Отпустите ее, сеньор. Ваша жизнь — не та, что ей нужна.
«Она права, — подумал Филипп. — Мир, в котором я живу, — не место для нее. Я вернулся за ней, как и обещал, но удерживать ее ради своих эгоистичных желаний было бы неправильно».
Он опустил голову.
— Я так хотел, чтобы она стала моей женой.
— Она дочь каменщика, склонная к таинственным ранам и видениям. Вы — человек войны. Как такое могло бы случиться?
Филипп кивнул.
— Я не могу уехать, пока не буду знать, что она снова здорова.
— Вы можете оставаться, пока погода не наладится. Мы дадим вам осла и немного еды. Куда вы отправитесь?
— У меня есть дела, которыми я должен заняться. Как вы и сказали, сестра, я — человек войны. Мне нужно свести еще один счет, прежде чем я смогу покинуть Альбижуа.
*
«Отними у человека семью, — думал Симон, — и что останется? Отними у него мать, отца и братьев; отними право жениться и создать свою собственную семью; что останется?»
«Остается надежда на Бога и на рай; остается монастырь и остается знание, что Церковь — единственное место, которому ты можешь по-настоящему принадлежать».
«Но отними уверенность в вере — что останется тогда? Должна быть уверенность. Человек должен знать; не может быть места сомнению. Он не может посвятить всю свою жизнь вере, которая в конечном итоге не принесет ему искупления».
«Потому что если отнять Бога — что у тебя останется? Лишь две вещи: стук твоего собственного сердца и безымянный, черный ужас».
*
Мир был укутан в белое. Словно на землю набросили одеяло, чтобы заставить ее замолчать.
Он различил черную тень пещеры у подножия утеса. Признаков жилья не было, но это не значило, что их там нет. Он чувствовал их взгляды. Они, должно быть, давно видели, как он поднимается по долине.
Он привязал свою лошадь к дереву.
Он представил, что к этому времени они уже, должно быть, нашли Жиля. Он слышал, как в Монтайе звонят колокола, звук отчетливо разносился по морозному воздуху. Конюшонок, должно быть, лепечет солдатам о поспешном отъезде священника. Они поймут, кто убил великого сеньора.
— Эй! — крикнул он. Он вошел в пещеру, нашел остатки костра. Он растер пепел между пальцами. Тот был еще теплым.
Он опустился на колени. «Осторожнее, протрешь их до дыр», — услышал он насмешку Жиля.
«Что ж, мы видели, кто протерся первым». Пол пещеры был покрыт крупным песком. Он слышал, как где-то капает вода.
Он произнес слова «Отче наш». Он увидел движение в тени.
Их было по меньшей мере шестеро: мужчины или женщины, невозможно было разобрать, так как все они были в капюшонах. Они подождали, пока он закончит свою молитву.
— Что тебе здесь нужно? — прорычал мужской голос.
— Я хочу присоединиться к вам.
— Ловушка! — прошипел другой.
— Это не ловушка, — сказал он. Он снял свой крест и плюнул на него. Затем бросил его на пепел костра. — Если бы это была ловушка, со мной были бы солдаты. Но, как видите, я совершенно один.
Один из Совершенных вышел из тени.
— Кто ты?
— Меня зовут отец Симон Жорда. Я монах цистерцианского ордена в Тулузе. Или был им. Я больше не христианский монах.
— Что тебе от нас нужно?
— Я убил человека сегодня ночью.
— Священники постоянно убивают, — сказал другой голос из тени. — Они называют это святым делом.
— Этот был христианским рыцарем, и я сделал это, потому что он убил крезена. Так к кому же мне теперь идти за отпущением грехов?
— То, что ты больше не хочешь быть священником, не значит, что ты готов к консоламентуму.
— Я знаю, во что вы верите. И думаю, что, возможно, я тоже готов в это поверить.
Один из Добрых людей присел на корточки по другую сторону остывшего костра.
— Ты знаешь, что ваши люди делают с нами, когда ловят? Без сомнения, ты был тому свидетелем. Готов ли ты умереть так? А для тебя все будет гораздо хуже, если ты обратишься в нашу веру. Они будут ненавидеть тебя еще сильнее, чем нас.
— Я ищу Бога. Помогите мне.
Подошел еще один из Совершенных.
— Мы можем ему доверять?
— Конечно, можем. Он прав, если бы он хотел нашей смерти, то привел бы с собой солдат. — Тот снова повернулся к Симону. — Ты понимаешь, что собираешься сделать? Готов ли ты войти в пламя?
— Брат мой, — сказал Симон, — мне кажется, я не вхожу в пламя, а выхожу из него.
CVIII
Комнату освещали лишь несколько сальных свечей, и в воздухе тяжело висел черный дым. Фабриция, чьи руки были обмотаны льняными повязками, хотела дотронуться до него, но он стоял в двух шагах от ее постели, словно уже ушел.
Часовенный колокол зазвонил к вечерне. Филипп услышал, как послушницы поспешили через клуатр внизу в зал капитула.
— Как они узнали? — спросила она. — Это отец Жорда им сказал?
Он покачал головой.
— Не священник. Это был мальчишка, Лу.
Ее веки медленно моргнули.
— Так что же нам теперь делать?
— Они думают, что мы мертвы, так что пока мы в безопасности.
— Я не хочу здесь оставаться. Я хочу в Каталонию. Я хочу забыть это место и все, что случилось. У тебя еще есть крест?
Крест! Теперь ему его ни за что не найти.
— Тебе следует остаться здесь, набраться сил.
Наступила тишина. Он слышал, как шипит воск в свечах. Фабриция закрыла глаза.
— Тебе следует остаться здесь, — повторил он.
— А как же ты?
— У меня есть дела. Есть кое-что, что я должен сделать, прежде чем покину Страну Ок.