— Никакого колдовства. Я молилась за него, но про себя, вот и все. Просто слова «Отче наш». Я не чувствовала к его недугу того, что чувствовала к бедному Бернарту, и не молила Бога так, как когда ты лежал на скамье, и я думала, что ты умрешь. Я не исцеляла горбуна и не исцеляла тебя. И не верю, что исцелила и отца Марти.
— Может, исцелила, а может, и нет, — сказала Элионора. — Тайны его чресл доверены лишь Менгарде. По крайней мере, пока.
Ансельм заглянул в щель в двери.
— Не знаю, что нам делать. Посмотри на них! Больные, хромые, плешивые — скоро все они будут у нашей двери. А потом об этом услышит епископ Тулузский, и кто знает, чем все кончится. Ну-ка, дитя, не будь такой несчастной! — Он притянул ее к себе и обнял. Она уткнулась лицом в грубую мокрую кожу его плаща. Ей хотелось остаться так навсегда.
— Позволь мне принять постриг, папа. Теперь это единственный выход.
Он кивнул. Вся его былая решимость иссякла.
— Помнишь тот день в Тулузе, грозу? Вот тогда все и началось. Что-то случилось. Чего Бог хочет от моей дочери? Почему ты? — Но это был вопрос, на который он не ждал ответа. — Мне впустить их?
*
Они входили, все утро напролет. Она не верила, что это хоть кому-то из них поможет. Мать сидела у огня, бледная от ужаса, и смотрела, как Фабриция возлагает свои руки в перчатках на затуманенные глаза, на иссохшие руки, на опухшие и искалеченные колени, на худых, хрипящих детей. Один старик пожаловался, что больше не может удовлетворить свою жену, но туда она свою руку не положила. Она заставила его встать на колени и вместо этого возложила руки ему на голову.
К утру прибывали все новые и новые, слух о происходящем разнесся, и к обеду она едва закончила. После этого она чувствовала себя совершенно измотанной, словно целый день работала в поле под палящим солнцем. Оставшись наконец одна, Фабриция легла на свою постель и уснула. Когда она проснулась, было уже темно, и над ней стоял отец, глядя на ее руки. Перчатки пропитались кровью.
XXVI
Собор Сен-Жиль
Тулуза, 18 июня 1209 года
К вящей славе Божьей: святые в тимпанах и на порталах великого собора, яркие в своей многоцветной росписи, взирали на унижение своего князя и утверждались в своей непоколебимой вере.
Симон не видел его сквозь толпу, но знал, что в этот миг он преклонил колени на ступенях между двумя позолоченными львами, где были выложены реликварии. Эти старые кости теперь обладали большей властью, чем он.
К вящей славе Божьей: он прошел под фресками в нефе, расписанными цветами темной крови и ярко-синим, под шелковыми знаменами, расшитыми нефритом, охрой и королевским золотом.
Таким он представлял себе рай в Судный день. В воздухе, словно туман, висел ладан, смешанный с запахом заплесневелых облачений и людской толчеи. Собор был освещен тысячей свечей, каждая из которых тысячекратно отражалась в позолоте чаш на алтаре и в ликах святых в трансептах. Но хора не было, не сегодня; Раймунд вошел в тишине, нарушаемой лишь шепотом изумления или удовлетворения.
К вящей славе Божьей: после этого ничто уже не будет прежним.
Граф Раймунд VI Тулузский, некогда шурин самого короля Англии, вошел через западный портал. На нем не было драгоценностей, и ни один рыцарь не охранял его; он был раздет до пояса, как кающийся грешник, — просто испуганный старик с бородой, несущий свечу. Вся Тулуза теперь видела это; говорили, почти весь город пытался втиснуться на площадь перед собором.
Бледное солнце преломлялось сквозь высокие окна клерстория, зажигая огонь на золоте облачений и митр трех архиепископов, пришедших принять его покорность. Симон занял свое место за плечом епископа Тулузского, будучи лишь одним из десятков епископов, столпившихся на алтаре, чтобы стать свидетелями этого момента.
Толпа расступилась, и он впервые увидел самого могущественного человека в Тулузе, во всех Альбигойских землях: он был тощим, с бледной кожей и клоком седых волос на груди. На шее у него была веревка в знак его раскаяния.
Толпа хлынула в церковь за ним, как человеческий прилив, вытягивая шеи и толкаясь, чтобы увидеть этот поразительный миг. Сам архиепископ следовал за ним по проходу, размахивая плетью из березовых прутьев. На спине старика виднелись багровые рубцы. Это была не просто ритуальная порка; он заставил кровь течь.
Наказание завершилось там, на алтаре. «Вот и вся мирская власть князя перед лицом бесконечного величия Бога», — подумал Симон. Сквозь митры и тонзуры он мельком увидел серебряные волосы графа Раймунда, безжизненно свисавшие вокруг лица. Глаза его были пусты, кожа серой. Ему стало его жаль. Из-за толпы в церкви Раймунд не мог вернуться тем же путем, каким пришел. Архиепископ поспешно посовещался со своими помощниками, и Раймунда проводили вниз, в крипту, чтобы он мог незаметно удалиться через подземные своды. Ему предстояло пройти мимо гробницы папского легата, убийство которого и привело его к такому положению. Как только он ушел, все разом зашептались; ропот изумления распространился от алтаря к нефу, от нефа к притвору, а затем волной хлынул через большие западные врата на площадь, из центра Тулузы на весь христианский мир.
Раймунд был защитником и покровителем еретиков, и за это Папа поставил этого некогда гордого князя на колени. Теперь в верховенстве Иисуса Христа не было сомнений. «Иннокентий предупредил врагов Божьих, — подумал Симон. — Мы больше не будем терпеть ересь, мы были достаточно терпеливы».
С того момента, как какой-то сорвиголова пронзил легата Петра из Кастельно, это было неизбежно. Раймунд мог считать терпимость добродетелью, но этот Папа, слава Богу, так не считал. Овец нужно вернуть в стадо.
Он почувствовал трепет предвкушения. Он стоял на острие истории, в авангарде Божьих легионов. Ангелы наблюдали за ним. Он еще докажет небесам свою ценность и сотрет свои прошлые грехи. В этом он был уверен.
XXVII
Несколько дней спустя Симона вызвали в скрипторий. Он ожидал встречи с приором и гадал, какое нарушение Устава он мог совершить, чтобы заслужить порицание. Но когда он вошел, человек, сидевший в кресле приора, оказался совершенно незнакомым. На нем было белое шерстяное одеяние каноника и черный дорожный плащ испанского священника. Это выдавало в нем странствующего проповедника, последователя Гусмана. Он был выбрит с тонзурой, а на шее у него висел большой серебряный крест. Его аккуратная бородка была тронута серебром. Сам приор стоял у окна, глядя вниз, в сад. Когда Симон вошел, он сказал: «Я оставлю вас для беседы», — и вышел.
Симон был озадачен. Проповедник не спешил объясняться; у него был вид человека довольно измученного и усталого, счетовода, заваленного цифрами в гроссбухе. Симона не обманула его кроткая внешность. Он видел его в деле.
— Меня зовут отец Диего Ортис. Я брат из цистерцианского монастыря в Фонфруаде, — сказал монах.
— Я знаю, я видел вас раньше.
Монах поднял бровь.
— Здесь, в Тулузе. Вы проповедовали у церкви Сен-Этьен.
— Это было давно.
— Четыре года назад.
Тень улыбки.
— Вы помните?
«Как я мог забыть? — подумал он. — Это было летом, когда я встретил Фабрицию Беренжер».
— Это произвело на меня впечатление.
— Хорошо, — сказал монах. — Садитесь.
Напротив простого стола на козлах, за которым сидел монах, стоял единственный деревянный стул. Симон уселся.
— Я тоже немного знаю о вас, — сказал монах. — Ваш отец — торговец шерстью в Каркассоне. У вас четыре старших брата, и все они торговцы, как и ваш отец, и они регулярно посещают мессу. Ваш отец явил свою благодарность Богу за его щедрость, отдав своего младшего сына на служение Церкви. Вы жалеете об этом?
— Никогда, — сказал Симон и понадеялся, что это прозвучало убедительно.
— Посвятить свою жизнь спасению людских душ — не самая худшая учесть.
— Из всех моих братьев я считаю себя самым удачливым.