Он склонился совсем близко к её уху, коснувшись его кончиком языка и закатив глаза, как будто в предвкушении поедания лакомого блюда.
Зоси дёрнулась, пытаясь высвободиться из ненавистных объятий. Близость этого мужчины была ей противна до тошноты, и она представить не могла, что ей предстоит разделять с ним не только жилище, но и постель. Кроме мерзости от этих мыслей на ум ничего не приходило.
— И как ты это докажешь?!.. — зло бросила Зоси ему в лицо.
— У меня есть свидетели, — пожал плечами Латер. — Я же не дурак вести такие разговоры, не подготовившись. В жизни бывает всякое… И случившееся с твоим отцом живое тому подтверждение.
— Я спрошу у него, когда он очнётся!
— Золотце, — усмешка Латера сейчас была искренней и показывала его настоящее лицо — таким, каким оно было на самом деле. — С такими ранами, как у твоего отца, обычно не выживают. Прости, но это так…
— Заткни свою пасть и убирайся отсюда! — Зоси крепилась как могла, но слёзы-предатели уже заблестели на без того заплаканных глазах.
— Уйду, — Латер примирительно развёл руки в стороны. — Но на твоём месте я бы уже начал смиряться и привыкать. Одной тебе всё равно не выжить. А обещание, данное твоим отцом, даёт мне право взять тебя в жёны прямо сейчас. Но из-за уважения к Палаку, я подожду. Его выздоровления, или, скорее всего, его смерти. Так будет честнее, правда?
Зоси не ответила, отвернувшись и закрыв лицо ладонями. Слёзы душили, но показывать их этому человеку было ещё хуже. Она просто ждала, когда он, наконец-таки, уйдёт, чтобы вдоволь выплакаться, конечно же, в одиночестве.
Правильно говорят, беда не приходит одна. Зоси ощущала это сейчас на своей шкуре. Отчего-то она не верила этому мужчине, отец не мог с ней так поступить. Но она понимала и то, что её здесь вряд ли кто станет слушать, ведь она была просто юной девушкой, пусть и дочерью вождя. Последнее слово здесь всегда оставалось за мужчиной, особенно, если он сможет доказать, что она и впрямь была ему обещана…
Латер медлил, но всё же вскоре покинул её, решив, что на сегодня разговоров хватит. И она дала волю чувствам, залив слезами постель и подушку.
Глава 10
Ночь полнолуния у оборотней звалась Временем Великой охоты. Если в другое время они могли обращаться в зверя по своему желанию, то неспящее око луны не оставляло им выбора, и каждый зверолюд старше двенадцати лет становился в эту ночь зверем, свирепым и безжалостным. Именно в таком, бездумном состоянии совершались те зверства, о которых так любили рассказывать люди, передавая из уст в уста, из поколения в поколение страшные легенды об оборотнях.
Алзо не оправдывал себя и своих людей, дар был это или проклятие, он не знал, но то, что Время Великой охоты приносило боль и страдание, отрицать было бессмысленно.
Однако оборотни ждали этой ночи, и готовились к ней по-разному. За несколько дней до этого зверолюды становились раздражительны и даже агрессивны. Кровь кипела в венах, и некоторых это угнетало, другие же, напротив, только и ждали, когда смогут разрядиться. Да! Эта ночь превращалась для них в охоту, и беда была человеку, встретившемуся у них на пути! Своих они знали, и не трогали, но люди особенно в это время вызывали в них невероятную ярость. И если одноликие, наученные своими старейшинами, сидели в эту ночь по домам, дрожа от страха, тогда оборотни являлись в их деревни, и убивали всех без разбора. Такова была их природа, неконтролируемая всего лишь один день в тридцатидневный оборот Луны.
Алзо не был исключением, даже будучи самым сильным оборотнем из всей стаи. Кровь стучала в висках, и в пальцах ног и рук уже чувствовалось характерное покалывание, зубы ныли, требуя превращения. Он привык не обращать на это внимание днём, ночь всё равно возьмёт причитающееся ей, а потому вожак был спокоен.
Бизмо вошёл без стука, тихо, почти не слышно. На хищном лице его играла зловещая улыбка.
— До меня дошли слухи, что глупые одноликие посмели выйти на охоту в такое время…
— Все хотят есть, и люди тоже, — философски изрёк Алзо. — Правда, время они выбрали неподходящее… Хотя сейчас только день.
— Ты не чувствуешь? Приближается снежная буря, и если она застанет их во время охоты…
— Тогда наша охота удастся на славу.
Алзо не выражал никаких эмоций, ни мимикой, ни голосом. Он всё ещё скорбел по Итори, и ему вовсе не хотелось вести никаких разговоров. Не сейчас.
Прошла неделя, а он всё ещё чувствовал себя разбитым, опустошённым. Через три дня после смерти сына, в Вечный Лес Заоблачного Тумана отправился и его отец Гимара — его нашли мёртвым в своём дому, и на его мёртвом лице цвела счастливая улыбка. Наконец-таки он встретил своих сыновей, и путь его жизни был завершён не самым худшим образом. Но Алзо, как не пытался, не мог побороть в себе то чувство вины, что испытывал перед ним с Итори, и перед стаей в целом. Ему нужно было время, чтобы это пережить, но его люди ждали от него руководства, и они были правы. Вожак стай не мог позволить себе быть мягкохарактерным, сила должна быть его главным аргументом, и даже душевная слабость всё равно считалась изъяном, наравне со слабостью физической.
Бизмо, чувствуя настроение своего вожака, на продолжении диалога настаивать не стал, лишь коротко склонил голову и вышел прочь.
Но в одиночестве побыть ему всё равно не позволили.
— Алзо…
Глаза Юны масляно блестели, она, как и прочие, готовилась к охоте, и была предельно возбуждена предстоящим событием.
— Позволь мне сегодня побыть с тобой…
Он взглянул на неё так, будто впервые увидел. Раньше она никогда не спрашивала позволения, хотя они давно спали раздельно. Алзо уже и не помнил, когда они были вместе в последний раз.
Может, и правда стоило отвлечься? Снять напряжение и, возможно, начать их жизнь с Юной заново? Конечно, этот союз не принесёт им детей, но, возможно, их отношения ещё можно будет спасти…
Юна приблизилась, медленно, как хищница, подкараулившая свою добычу. На её красивом лице играла соблазнительная полуулыбка, она приблизилась к мужу, обхватив руками его лицо. А он вдруг впился губами в её губы, срывая с них жадный, почти что звериный, поцелуй.
Но то, что мечтал он сейчас почувствовать, он не ощутил. Былое пламя