Quando noi fummo la’ve la rugiada
pugna col sole…
Дойдя дотуда, где роса вступает
В боренье с солнцем…
(«Чистилище», 1, 121).
Или, наконец: «ты видел, как ощипывают курицу, а ветер разносил пух? Так исчезает нация» (гл. 3, 16)[6], и горький, несмотря на то, что это уже «Рай», стих:
così di Fiorenza la Fortuna.
«Так судьбы над Флоренцией властны»
(«Рай», 16, 84):
Это показывает пока что, как я воспринимаю дантизм Соломоса.
Однако последнее впечатление, которое осталось у меня от живущего ныне ионического поэта, – это незабываемый голос левкадца Сикельяноса, который прекрасно помнит Данте[7]. Это произошло однажды ночью на улице Филэллинон162. Я провожал его. А когда я прощался с ним у входа в ночное заведение, куда его пригласили, он громогласно и сакрально возгласил не переводимое ни на какой язык возглас Плутоса:
«Pape Satàn, pape Satàn aleppe!» (Ад, 7, 1)
Теперь я спешу перейти к тому немногому, что могу сказать. Вопрос этот со времен Боккаччо исследован исчерпывающе, так что мне легко добавить, что я не могу порадовать вас чем-то умным. Ничем, кроме свидетельства почтения и любви к величайшему поэту западного мира. А это заставляет говорить просто.
Указывая события, которые происходили в то же самое время у нас, отмечу, что Данте родился во Флоренции в годы правления императора Михаила Палеолога, через четыре года после освобождения Константинополя от франков, в 1265 году. То есть Данте выходит из юношеского возраста в годы Сицилийской вечерни, ставшей одним из первых шагов политического объединения Италии. Поэтическая (не историческая) дата начала видения Божественной Комедии – Страстная Пятница 1300 года[8]. Можно сказать, что ее следовало бы праздновать прежде всякого юбилея Данте[9]. Не хочу отвлекаться на другие фактологические сведения: я не собираюсь касаться ни географии, ни астрономии, ни астрологии, ни богословия поэта.
Все мы помним встречу Одиссея с Антиклеей в «Некийи» Гомера:
τρὶς μὲν ἐφωρμήθην, ἑλέειν τέ με θυμὸς ἀνώγει, τρὶς δέ μοι ἐκ χειρῶν σκιῇ εἴκελον ἢ καὶ ὀνείρῳ ἔπτατ’…
Три раза руки свои к ней, любовью стремимый, простер я,
Три раза между руками моими она проскользнула Тенью иль сонной мечтой …
(XI, 206–208, пер. В. Жуковского)
Такие же выражения мы встречаем и у Данте, напр.:
tre volte dietro a lei le mani avvinsi,
e tante mi tornai con esse al petto.
Троекратно
Сплетал я руки, чтоб ее обнять,
И трижды приводил к груди обратно.
(Чистилище, 2, 80–81).
Но Данте не таков, как Гомер: Гомера привлекал прежде всего верхний мир. «Нижний» мир Гомера, как и наш, представляет совсем другие картины. В нем нет «вечной муки» (XI, 3, 2), «etterno dolore», нет даже чистилища. И Харона мы видим не таким, как представляет его нам Флорентиец: «Харон демон с глазами из пылающих углей»: (Ад, 3, 109)
Caron dimonio, con occhi di bragia
А бес Харон сзывает стаю грешных,
Вращая взор, как уголья в золе,
Мы же, наоборот, относимся к нему по-свойски, напр.:[10]
Как утвердились небеса и мир обрел основы,
Тогда и сад себе Харон задумал обустроить,
Лимоны были девушки, а парни – кипарисы,
Душица и орешники – там маленькие детки,
Ах, Боже, умереть бы мне, отправиться к Харону,
Уйти бы мне к нему скорей, и в том саду остаться…
Надеюсь, вскоре вы увидите, как эта близость между жизнью и смертью образуется по-другому у Данте.
На первый взгляд кажется, что Божественная Комедия – это пространный разговор мертвых, в котором слышно голос только одного живого человека – голос поэта. Все прочие лица – мертвые, «бессильные главы» или «ἀμενηνὰ κάρηνα»[11], “ombre vane” (Чистилище, 2, 79) «тщетные тени». Рассмотрим это с более близкого расстояния. Я не буду настаивать на некоторых фантасмагориях «Ада», привлекавших многих читателей, к свидетельствам грешников, к кошмарным пейзажам. Вспоминаю следующую картину: Данте и Вергилий подходят к седьмому кругу, когда встречают свиту душ, каждая из которых «смотрела, как мы привыкли засматриваться ночью на молодую луну» («Ад», 15, 18–19):
ci riguardava come suol da sera
guardare uno altro sotto nuova luna;
Как в новолунье люди, в поздний час,
Друг друга озирают втихомолку;
Молодая луна дает мало света и глаза напрягаются, стараясь разглядеть некое лицо.
Поэт продолжает («Ад», 15, 20–21):
e sì ver’ noi aguzzavan le ciglia
come ’l vecchio sartor fa ne la cruna.
И каждый бровью пристально повел,
Как старый швец, вдевая нить в иголку.
Мы далеко от Ада. Мы на земле, в одном из городов Италии XIII века с узкими улочками в скудном свете луны или днем с открытыми лавками, проходя мимо которых, видим склонившихся за работой мастеров и подмастерьев. Мы на земле, но в то же время видим, как души грешников бегут по пылающему песку. Мы в начале эпизода с Бруно Латини*: Данте обращается к нему с благодарностью и нежной почтительностью. Помню, как он говорит:
m’insegnavate come l’uom s’etterna
Того, кто наставлял меня не раз,
Как человек восходит к жизни вечной;
(«Ад», 15, 85).
Я говорил только об одном моменте «Ада», но полагаю, что в этом моменте вы заметили, по крайней мере, во-первых, насколько «нижний мир», который посещает Данте, связан с повседневной жизнью «верхнего мира»; и, во-вторых, что поэт, который живет и выражает внемирское видение ада, одновременно выражает и напряженные чувства или воспоминания о том, что пережил в земной жизни.
Действительно, в выражении Данте существует некий обмен, некий ярко выраженный уход и приход между душами, утратившими свет солнца, и земными людьми. И эти познания чувств, которые поэт удерживает с большой ясностью, он выражает не только когда говорит сам: в этом эпосе, который