– Ты всегда должен быть одет так, как будто приехал из дома: хотя бы для того, что твои враги не должны радоваться твоему временному заточению, а семья должна видеть тебя в здравии и спокойствии, хорошо одетым, причёсанным и солидным, – частенько поговаривал Панов.
У Гриши теплилась надежда, что прямо на первом заседании ему присудят условный срок, и он сможет покинуть зал суда свободным человеком, поэтому мысленно он уже прощался с камерой и её обитателями. Однако Мага и Егор убеждали его в обратном и говорили, что он точно вернётся.
– Если тебя посадили, то об условном сроке можешь забыть! – говорили они. – Это система. Какой-то реальный срок точно получишь: неважно – виновен ты или нет! Судью не интересуют доказательства твоей вины или невиновности, у неё есть такой же, как у всей правоохранительной системы план: сколько посадить и с какими сроками. Поэтому, если ты изучал статистику по вынесенным приговорам и срокам наказания, то очень чётко прослеживается тенденция, что в конце года «крепят» гораздо сильнее, чем в начале, потому что судьи в последнем квартале сверяют свои плановые показатели с фактическими и выравниваются за счёт более суровых сроков наказания. Кто знает про эту особенность нашей судебной системы, стараются всегда оглашение приговора перенести с декабря на январь, чтобы не попасть под этот сроковой гнёт. Да, кстати, и по той же статистике у нас в стране всего 0,3 процента оправдательных приговоров, и, поверь нам, ты точно в эти проценты не войдёшь – денег не хватит! Твоя судьба решается следователем в первые часы твоего задержания – если отпустили под подписку о невыезде, то есть шанс отделаться условкой или минимальным сроком, если сразу посадили, то, извини, будешь сидеть, ну, а если борешься со следствием и доказываешь свою невиновность, то получишь по максимуму. У каждого свой выбор.
В 7 утра «тормоза» открылись, и выводной громко объявил: «На суд!». На «сборке» Григорию и Роману предложили выбрать камеру: курящая или нет. В курящих топор можно было вешать от едкого табачного дыма, глаза начинало резать аж в коридоре за метр от двери, и народу там было под завязку. А в некурящей оказалось намного легче – и свежий воздух из открытого окна, и контингент поинтеллигентнее, и даже свободные сидячие места случались. Естественно, ребята выбрали более удобную камеру, тем более что оба спокойно обходились без этой вредной привычки. Со «сборки» открывался душевный вид на внутренний двор Бутырского замка со старинными тополями, побеленными специальным раствором с белой глиной на метровую высоту от земли, очищенными от снега дорожками, ведущими в разные корпуса СИЗО, фигурно примятыми деревянными лопатами сугробами и маленьким золотым куполом православной часовни, увенчанным большим ажурным христианским крестом. Точное время можно было определять по завораживающему пению заключённых, добровольно выполняющих роль муллы и читающих нараспев через выбитые стекла окон мусульманские молитвы в определённое время суток по лунному календарю. Ожидание подачи автозака продлилось больше трёх часов. Основные разговоры на «сборке» были за делюги, про судей и следаков. «Бродяги и стремяги»123судачили за положуху и воров, бывалые зэки выискивали в толпе морально слабых и пытались развести их на бабло. Гриша, как заключенный, нередко покидающий камеру «налегке» и «по сезону», встречал много знакомых лиц с БС и из общих корпусов. За разговорами время летело быстро. «Тормоза» часто открывались, и продольный выкрикивал фамилии, после чего один-два человека выходили в коридор. Опытные ездоки на суд брали рядом с дежурной частью белые картонные коробки с сухим пайком, но Гриша решил отказаться от положенной ему еды, так как надеялся на получение условного срока сегодня в суде, да и не очень-то хотел приобщаться к казённой пище.
После переклички очередной партии зэков у дежурки перед выходом во внутренний двор СИЗО охрана начала заводить по одному в большой судовой автозак. Вот ведь действительно, как всё познается в сравнении. Еще недавно Тополев возмущался отвратительными условиями в маленькой ГАЗели, в которой его возили на «продлёнку», а теперь она для него была пределом мечтаний на фоне огромного КамАЗа, в котором возят подсудимых и осуждённых. По 11—14 человек, как повезёт, в каждой их двух камер, расположенных в глубине кузова, плюс четыре одиночных «стакана» для «обиженных» и бывших сотрудников. В остальном всё похоже – те же решётки вместо дверей, такие же железные лавки, только очень холодно и тесно. Хорошо, что Рома предупредил Григория, о том, чтобы он надел шерстяные носки под сапоги, термобельё и тёплый свитер, а также взял бы с собой одеяло, чтобы в сложенном виде положить под попу – без этого утепления он точно бы замёрз и заработал воспаление легких. Также обязательно надо было ограничить себя заранее в питье и позаботиться о стуле, чтобы в автозаке не мучиться животом или желанием опорожниться, потому что ближайшая возможность посетить туалет может быть предоставлена только по приезду в суд, и то не сразу. Конвой тоже отличался большей строгостью и суровыми выраженьями лиц. Никаких разговоров с контингентом, всё только по команде, быстро и чётко – шутить здесь опасно и даже вредно для здоровья.
В одной камере с Григорием были ребята, которых доставляли вместе с ним в Замоскворецкий суд и в Мосгорсуд. Различия между ними были заметны сразу – в районный ехали с тоненькими папочками для документов, а в «Мосгор» с громоздкими коробками своих дел. Пока ехали, мужики рассказали о тамошних «стаканах» – малюсеньких каморках для ожидания судебного заседания – помещении 2 на 2 метра на двух человек с узкой лавкой напротив двери, где даже лечь, вытянув ноги, человеку высокого роста практически невозможно, о долгом пребывании в этих «стаканах», жёсткости приставов и конвоя, о передвижении от камеры до зала суда в полусогнутом состоянии с высоко задранными руками в наручниках за спиной.
До Мосгорсуда ехали больше часа, потом столько же по времени ожидали выгрузки клиентов, а затем уже начали движение в сторону районных судов. Повезёт, если твой будет первым по дороге, а то можно кататься в холоде и тесноте по 3—4 часа, а иногда и все шесть. Григорию с его длинными ногами было совсем тяжко – вытянуть их было некуда, и от неподвижного положения ноги затекали и жутко болели. А когда соседи с разрешения конвоя закуривали все сразу, то дышать становилось вообще нечем, и очень хотелось поскорее уже куда-нибудь доехать, во всём признаться, получить любой срок и навсегда закончить эту пытку.
Ещё через два часа автозак въехал в Замоскворечье и достиг промежуточной точки своего маршрута. Снова охрана по одному вывела несколько человек, приковав наручниками каждого. После спуска по маленькой приставной металлической лесенке вниз из КамАЗа ФСИН Григория пристегнули к конвоиру ещё одними оковами и сопроводили до транзитного «стакана» в конвойной Замоскворецкого суда – полуподвального помещения, очень чистого и светлого по сравнению с Таганским судом. Когда всех доставленных разместили по камерам, судебные приставы начали дергать по одному на личный досмотр. Гришу заставили снять самодельный пояс, связанный им из кусков простыни и кожаных лент, оставшихся после раздела сумки для «дорожного бандюка». Он лично изготовил его для того, чтобы с него не сваливались штаны – он очень сильно похудел за последние четыре месяца. Также изъяли все бумаги, обещая вернуть по дороге в зал судебных заседаний, предупредили о стрельбе в случае попытки бегства. Сотрудники долго изучали его кроссовки на липучках, прощупывали каждый предмет одежды, раздев его до трусов. Весь процесс происходил очень добродушно и с большим уважением со стороны приставов. Во время обыска они расспрашивали Тополева о его уголовном деле, чтобы впоследствии понимать, в какую камеру конвойки и с кем его можно распределять, да и как с ним себя вести в целом – строго или стандартно.
Гришу отвели в самый дальний от входа в камерное помещение «стакан». Он оказался намного просторнее, чем на Таганке, но при этом гораздо темнее – читать было практически невозможно. Стены ровные, без привычной уже «шубы»