— А можно тут… — Варвара будто сглотнула тряпку. — А как тут сына найти? Я бы хотела с ним…
— Ну, где оставила, там и ищи, чего вопросы-то тупые задаешь.
— Нет, он… умер. Давно уже, много лет. Я подумала, что если он тут…
— А, это нет, нет. Здесь только мы, мужиков тут нет никаких.
— То есть тут только женщины-призраки?
— Так! Чтоб я этого даже не слышала, — мотнула Нина полупрозрачным индюшачьим подбородком. — Никаких призраков. Мы призрачки. Не призраки — призрачки. Я призрачка, ты призрачка. Так мы тут называемся. И без всяких ослов с отростками между ног. В общем, сынка не найдешь ты тут. Живых близких можешь навещать, да. Но не переусердствуй с визитами — ты же не хочешь их мучительной смерти.
— Да некого навещать. Все мертвы.
— А, ну… Ну, значит, просто. Со мной походишь, там, посмотришь. У меня-то есть план, я здесь надолго не задержусь. Но это еще видно будет, не знаю, когда разрешат.
— Что разрешат?
— Да ты не думай. Ничего этакого. Посмотрим, как выйдет. Не знаю, может, и тебя с собой получится.
— Что получится?
Нина перекинула шаль через плечо и глянула вдаль, через воткнутые на месте вырубленного леса новостройки, словно Наполеон взобрался на коня и осматривал покоренный мир.
Так их стало двое. Изголодавшаяся по общению загробная методистка Нина и ее протеже Варвара.
Нина была сначала наставницей, воспитательницей, потом — восхитительницей. Варвара первое время была тихой призрачкой, серой мышью в темном подвале, но как поняла безвыходность, безнаказанность своего положения — отдалась новому миру, навсегда и безапелляционно, как неисправный гермозатвор. Под руководством Нины она начала строить козни тому, из-за кого здесь оказалась.
Она травила воду в его кранах. Насылала гниль на ножки кровати. Колдовала над продуктами в холодильнике, любовно поселяя в них инфекции. Днями напролет ходила туда-сюда сквозь его машину, но не знала ее устройства, и в итоге только подлокотник съехал, а потом мотор отказал, но, зараза, не на оживленной трассе, и ни Буриди, ни Соловцова в мешках не увезли. Тогда она решила приходить к мужу вечерами. День за днем, невидимая, она пролезала рукой в его кишки, пока не довела до язвы. Затем долго ласкала яички, пока не породила рак, хтонический и неизбежный, как древние боги порождали смертоносных чудовищ. Нина в это время полеживала на диване, который нашла невероятно удобным, и вежливо отворачивалась, хоть исподтишка и поглядывала на Варварину работу — все более профессиональную и холодную, без эмоций. Гордилась.
Когда у Буриди появилась вторая жена, Варвара не стала ее трогать. Хотя могла бы проклясть и ее, и ее будущего ребенка. Но вторая жена ни в чем не была виновата. Сама не знала, во что вляпалась по самые щиколотки.
Лебедянский, выбубнив положенный хронометраж передачи, ждал рядом со студией. Должны были принести очередной договор, который он потом будет долго читать, ничего не понимая в казенных формулировках, перепрыгивая со строки на строку и обратно. Но все же читать — во-первых, из принципа, а во-вторых, если долго читаешь, то злопыхатели, засунувшие в документ подставу, подумают, что ты их вот-вот распознаешь, и сами предложат все поменять. Хотя чего уж там, ни разу пока не предлагали. В общем, долго и вдумчиво читать, чтобы не приняли за бесхребетного.
Даня отошел. К нему приехала мать, и смотреть на их разговор без слез было невозможно. Мальчик, стиснув зубы, сплевывал на пол угрозы и мат (Лебедянский ахал, ведь мальчик казался таким скромным). Говорил, что велит ее сюда не пускать. Что никогда не вернется домой. Что ему только дотерпеть до совершеннолетия, и хоть под мостом будет жить, но не с ней.
Они ушли за угол, но там сновали сотрудники радиостанции, и Дане с Мариной приходилось мигрировать между суетой и Лебедянским.
Но что это была за женщина. Ах, какая женщина (Лебедянский, вообще-то классик по натуре, песню эту любил и знал почти наизусть). В меру возраст, в меру свежее лицо — уставшее, но без алкогольных пробоин, в меру строгий стиль. Конечно, строгий, ведь Марина оделась для сына по-монашески.
А что они говорили — ну что говорят люди, желающие, но не способные простить или добиться прощения. Вот то самое. Зарабатывала как могла. Время было сложное. Больше ничего не умела, из деревни. Все крутились. Старалась, но не могла найти себе место. Кто-то вообще убивал людей и сейчас убивает. Не то чтобы я безгрешная, но по крайней мере… Ну, в общем, ладно. Много лет уже прошло, тебя тогда еще даже не было. А как появился — так я все.
Много раз повторив одно и то же, Марина с Даней успокоились. И помирились. И долго стояли обнявшись, не замечая, что мешают сотрудникам радиостанции. Потому что они — мать и сын, и никуда от этого не деться. Дернул же черт Даню узнавать историю семьи.
До Лебедянского шепот доносился только обрывками.
Лебедянский, воспринявший замужество Майи как страшное предательство, нарушение клятвы на крови, неожиданно обнаружил в себе зудящее в самых сокровенных местах желание влюбиться. Подписав опостылевший договор и швырнув его насмешливому менеджеру, он ждал, когда Марина с Даней закончат.
Дождался.
И познакомился.
И в его распахнутую дубленку с полузасохшей душой будто влетел свежий, малознакомый коренному кислогорцу ветер.
Несколько недель спустя в квартире Буриди, не находя ответа, метался визг. Пытаясь найти оброненную сережку, Алла обнаружила под кроватью трусы — черные, безвкусные, дешевые, на два размера больше ее. Потрясывая Мариниными трусами, забыв о брезгливости, она превратилась в разъяренную сирену, в водную стихию и окатывала Буриди волной за волной.
— Успокойся. — Он схватил ее за локоть и усадил на диван. Не очень резко, чтобы ничего не повредилось там, в этом ее животе, но твердо. — Все закончилось. Не будет больше уже ничего. А тебе вообще нельзя нервничать, иди пустырника себе налей.
— Он спиртовой, идиот! Ты даже не можешь запомнить… Да какой пустырник, блядь, я тебя спрашиваю, что это за…
Трусы в кулаке, как и крик, сотрясали воздух, но Буриди жену не слушал, даже не смотрел на нее.
Нахмурившись, он молчал и пытался осмыслить. Лара, его Ларка… Прочих он домой не водил, сам женские трусы не носил, поэтому других вариантов не было. Явно оставила не случайно. За что она так? Ведь он для нее… Неблагодарные, ублюдочные создания, говорил про себя Буриди. Женщины. Люди, все люди. Но особенно — женщины. Делаешь из шмары человека, а шмара все равно живет.
Пока Алла бегала по квартире, вслед за ней, как маятник, туда-сюда качались мысли в голове Буриди. Он уже собрался сделать звонок, как услышал в крике жены что-то важное. Волоча к двери свою модную дорожную сумку, она кричала, что уходит, уходит навсегда (слышишь ты, ублюдок), никогда он больше ее не увидит (все твои деньги отсужу), ребенка своего он тоже никогда не увидит (аборт сделаю, чтобы твои гены не передались, чтоб ты выродился, мразь).
Пока Буриди пытался переварить слова, которые в свой адрес не позволял произносить никому и никогда, усвоить, что Лара — его Лара — предала, впитать стенками желудка заявление жены, что она сделает аборт, выкинет за борт его сына, — Алла уже хлопнула дверью.
Так! Выдохнули и сосредоточились. По шагам. Разобраться со шмарой. Вернуть инкубатор — можно чуть позже, как остынет, но не затягивать. Пару дней, не больше, чтобы не успела наворотить дел.
Трясущимися пальцами Алла размазывала, будто крем, слезы. Чувствовала, как стягивает лицо. Стараясь не обращать внимание на таксиста, который смотрел на нее в зеркало, она прикидывала. Вспоминала брачный контракт, который, к сожалению, не забрала с собой. Какой там раздел имущества? Ничего вместе не наживали. Разве что алименты на ребенка. Копейки. Придется залезть в заначку, спасибо за неплохое наследство, папа. Ладно хоть есть где жить.
А Буриди уже справился со смятением и озвучивал разбуженному среди ночи Соловцову план действий.