Но чудовище что-то знало о душе, не било, поддерживало хорошую форму (небольшое брюшко — уж ладно, особенно на фоне некоторых), оставляло щедрые, очень щедрые чаевые — не меньше, чем все остальные мужики, вместе взятые. Чаще всего Буриди вызывал ее на дом, в полупустую родительскую квартирку, где медленно и бесцельно шел вечный ремонт.
Заплатив за целую ночь, он мог отпустить ее пораньше, чтобы ей не пришлось ехать к другим клиентам по черному, сжимающемуся гнилостной диафрагмой городу — чем ближе к утру, тем пьянее, зверинее, невыносимее. И Лара мысленно благодарила Буриди огромно, глубоко, а на словах — поскромнее.
Он мог провести с ней ночь, а заплатить за две, три. «Ночь» не подразумевает секс несколько часов подряд. Точнее, подразумевает-то сколько угодно, но обычно в дело вступают неумолимая, скучнейшая физиология и переоценка собственных сил. Хотя Буриди был не из таких. После второго раза, ближе к одиннадцати (у него работа, рано вставать), он втягивал Лару в дурманящий разговор по душам (у нее работа — исполнять желания) и радовался, что нашел неглупую, знающую себе не только цену, но и место женщину. Она не перебивала, слушала, вставляла нужные слова в нужное время и при этом не смотрела взглядом побитой сучки, не надо ему побитых сучек, у него их таких легион проституток, полигон подчиненных и одна жена скопились.
А Лара что — Ларе было терпимо. Она молчала, она всегда умела молчать. Слушала — ей всегда приходилось слушать, везде, всех и обо всем, рты у людей без замков и предохранителей. Научилась слушать пассивно, фоном, думая о своем, вставляя хитрые краткие ответы, чтобы никто не догадался, что в гробу она видала все эти истории и поучения, вместе с теми, кто их выдает. Ее способностей хватало на то, чтобы стать для Буриди главной — на какое-то время — женщиной, она брала за это деньги, уходила и возвращалась, когда ее способности снова оказывались нужны. Ледокол, терминатор, топор в руках Джека Николсона — вот кем она была, отсутствие шарма компенсировалось безотзывчивостью, почти полной аморфностью нервной системы, позволявшей сохранять спокойствие.
В сухом остатке у Лары с Буриди вышел идеальный, комфортный для всех симбиоз.
В общем, у Лары все было нормально. У Лары еще никогда не было все настолько нормально. Если бы еще клацающие зубы не валились на нее с антресолей, вообще замечательно было бы, но что уж тут поделаешь, у каждого своя ноша. Так она, Лара, думала.
Отчасти — от безысходности.
Отчасти с радостью Дворник швырнул Марка на землю. Всегда приятно вмазать тому, кто одет получше тебя.
Он нашел Марка, припорошенного дырявым тряпьем и пакетами, на следующий день в дерьмокуче. Даже не сразу его заметил, тот лежал с аксессуаром — кожуркой на лице. Дворник испугался: труп. Проблемы.
Нет, труп мычал и дергался в счастливой отключке. Хорошо, решил Дворник. Очень хорошо. Он — стареющий, но крепкий, полноправный здесь и вездесущий — поднял Марка одной рукой и помотал туда-сюда. Дал пощечину. И еще, посильнее.
Тот открыл глаза, начал вырываться и кричать. Дворник заехал ему под дых. Не быстро — будто лопатой загреб снег. Марк попробовал согнуться, но Дворник не дал. Потом посгибаешься, хоть усгибайся и сам себе отсоси, срань наркошная, только не у меня в подвале. Потащил его по лестнице — наверх, направо, наверх, черная середина и свет в конце — выволок на улицу, протащил брыкающийся капюшон на ножках метров десять от дома и толкнул. Иди себе, пацанье. Не нажил ты еще, чтобы со мной в подвале. Можно было еще раскрутить три раза, чтобы точно не нашел дорогу обратно.
Подвальные тараканы с одобрением кивали. Все правильно, так его, туда его, отсюда, отсюда подальше. С существованием Дворника в своей жизни они как-то смирились (да и как было не смириться), но шпана, невежливо, совершенно по-хамски падающая на обеденный стол, — это извините, это давайте отсюда.
Марк завыл, выдав потрясающую контртенор-партию, и побежал на Дворника — и тот ударил его почерневшим кулаком прямо в нос. Марк упал, откатился, слабо завыл.
Дворник ушел к себе. Таракан на стреме еще раз с одобрением кивнул.
До дома Марк доковылял, держась за щербатые стены хрущевок, расплескивая лужи в канавах, сокрушая голые темные ветки сирени. На район неравномерно, ошметками падала ночь. Благо до дома было недалеко.
Когда добрался, все случилось как-то очень быстро, Варвара даже ничего не поняла. Лязг и глухой стук о шкаф из коридора, из кухни вышел Буриди: это что, ты посмотри на себя, пидорас, потом еще: шобла вонючая, гребаный нарик, ты позоришь меня и все, чего я… где мои ордена, я тебя спрашиваю, куда ты дел мои ордена, ты хоть знаешь, за что они мне достались, тебя кто отпиздил, он что, не мог до конца тебя грохнуть, ты где был два дня, уебище сраное, мы уже собрались… — в общем, вот это вот все. Варвара боялась выйти из гостиной. Боялась Буриди. Боялась увидеть сына, увидеть, каким он пришел спустя два дня. Сердце пыталось изнутри выломать ребра. Варвара стояла, прижавшись к стене, слушая коридорное буйство, и если бы носила крестик, то сейчас экранно, как в лучших сериалах на центральном телевидении, которые запустят лет через пять, потирала бы его.
Крестика не было, была сплошная тьма. Жизнь. Муж ненавидел и изменял, сын кололся, друзья давно перестали быть друзьями. Вскипающий псориаз, до крови искусанные ею же самой предплечья, тонкая, сжавшаяся кожа. И тотальная бессмысленность всего.
Торнадо пронеслось по коридору, прямо за стенкой, к которой прижималась Варвара. Визг Марка, деревянный стук о шкаф, вой Буриди, хлопок. Это он запер сына в их — когда-то их — спальне.
Варвара вышла в коридор, когда звуки торнадо пылью осели по углам квартиры. Из спальни — завывание. Из кухни — телефонный разговор Буриди:
— …как все решишь — приедешь. Заберешь. — Повесив трубку, он вышел в коридор.
Варвара пожалела, что не подслушала разговор по телефону в гостиной. Хотя она и не отважилась бы. Буриди прошел мимо молча, обдав взглядом темных, как у большой белой акулы, глаз, и закрылся в туалете.
Гера с женой вышли из такси. Наверное, сюда, решили они, оглядев двор офисного здания и не найдя прочих дверей.
В общем, опять все было максимально загадочно, домофон — чай, не двухтысячные, теперь и домофоны есть, — лестница, второй этаж. Гера с женой еще раз друг другу улыбнулись — по-детски, заговорщицки, с предвкушением, как подносят подарок ребенку.
И вот Лебедянский вышел. Мято-угловатый костюмчик а-ля бабушкин клетчатый плед, в руке — распечатки только что прочитанной лекции. Вышел недовольный, со сведенными бровями, напряженным лбом — Майя опять не позвонила, пропала.
Лебедянский узнал его, конечно, не сразу, даже успел отвести взгляд и пройти мимо. Но обернулся. Гера? Не может быть, сейчас? Он только недавно о нем вспоминал. Впрочем, он часто думал о нем, своем лучшем ученике, которого ему напоминал сосед — шахматный алкоголик (густые черные волосы, широкое лицо, странно длинные, хоть и не уродливые руки). Но все равно — Гера?!
— Гера?
Да, конечно, Сергей Геннадьевич, дорогой, здравствуйте, как я рад вас видеть, сколько лет прошло, как давно хотел с вами встретиться, но все как-то, знаете, все как-то, я ведь и в Кислогорске теперь появляюсь редко, а в вузе сказали, что вы ушли, и далее — много радости, восхищения и, в общем, забавной для тридцатипятилетнего серьезного мужчины с портфелем болтовни.
Женщина рядом с Герой смотрела на них молча, улыбаясь.
— Гера, — подытожил Лебедянский.
— Да! — воскликнул Гера так, будто говорил с умственно отсталым, который наконец-то решил простую задачу. — А вот моя жена, Майя. Вы, кажется, заочно знакомы.
Она слегка кивнула и, не переставая вежливо улыбаться, шагнула к Лебедянскому, уверенно протянула руку с легкой припухлостью.
— Я часто вам звоню на передачу, — пояснила она ошарашенному старику, который все не мог дотянуть до ее ладони свою, покостлявее. — И, кажется, мне обещали какой-то приз, — добавила полушутя.