Буриди с ней уже почти не спал, у него были другие утолительницы жажды. Она ему уже и не предлагала: с таким-то его отношением к ней. Последний раз попробовали — ничего не вышло. Варвара слабо хихикнула, чтобы сгладить неловкость, Буриди сказал, чтобы заткнулась, и закрыл за ней дверь в спальню. Позже, прокручивая в голове тот вечер, Варвара поняла, что на самом деле не хочет не только мужа. Вообще никого не хочет. И считала, что куда ей, негнущейся и хрупкой, как заветренная слойка, посеревшей, как гангренные конечности, — еще прыгать в постель?
Марка параноило от всего, но особенно оттого, что вечно казалось, будто Йен что-то знает, знает все про него и Дашу (хотя ничего и не было, что ему вообще знать-то? Ну тогда хотя бы про него и Дашу). Просто у Йена была такая черта — проходила сквозь тело, огибала лицо, как боевой раскрас, — подозрительность. И привычка бросить в воздух опасное слово и смотреть, как оно завертится, как отразится на лицах других. И еще был прищур с насмешливой полуулыбкой. Как сказала бы молодежь сейчас, девятнадцать лет спустя, такой вайб — вайб угрозы и обманчивой дружелюбности.
Как-то Марк пришел почти без денег. Выходил из квартиры, шатаясь между прыгающими стенами, не забрал с пузатого комода мятые купюры. Понял на полпути и завыл, но решил не возвращаться — было уже близко, ребята угостят.
— Пиздец, братан. — Йен смотрел на него неотрывно — голубые глаза в кумарном стекле, в небольших стеклянных аквариумах. — Ну пиздец.
— Ну! — кивнул приятель Йена и отвернулся, светя загноившимся затылком, куда к надрезу обычно прикладывал марлю с разведенным герычем — вены уже глубоко залегли под кожу везде, и в паху с подмышками тоже.
Марк стоял как пришедший куда не звали. Они с Йеном одновременно посмотрели на Дашу. Та слегка вздернула брови и отвернулась.
— Есть у кого? — Марк заволновался, что не дадут. Никто не любил делиться. Каждая доза вызывала приливы жадности — потому и отъезжают, хотят вмазать себе побольше. — Дайте кто-то! Ну пожалуйста, дайте! — Нормально попросил, нормально же попросил, что они все?
Ах у сосен, ох у ели зайцы прыгали и пели! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще ходил.
Рядом с незнакомой, уже вмазавшейся девахой лежала горка шприцев, ремень и почти пустая баночка с мутной жижей. Марк подошел, взял стафф и уселся в углу лестничной клетки. Чертыхнулся, ударившись головой о шершавую стену. Дал себе зарок, что никогда больше не выйдет из дома без денег. Пусть эти суки заранее кладут, если мозгов не хватает вовремя вспомнить. Твари.
Доза была для Марка маловата, но взяла.
Показалось, что загноившийся надрез на затылке сидящего рядом парня раскрывается, кожу растягивают тонкие серые пальцы, а из глубины раны виднеется улыбающийся рот с кривыми желтыми зубами, — но через несколько секунд все исчезло, и Марк снова задышал. Ничего страшного, просто подслеповатая Василиса Прокопьевна, мама Лары, собиралась к дочери и перепутала локации, чуть не испортив праздник детишкам.
Все было в порядке, начинался вечер — кончалась жизнь.
— Ты кто?
— Пиздец!
— А чего такой толстый?
— Я не толстый, я полный! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще…
Япония совершала экспансию в ветхой душе Лебедянского, говорила сердцу, как биться, и легким — как дышать. Взволнованно учащенно или медленно, застывая в шоке. Япония смогла заменить собой преподавание в вузе, что было даже хорошо: ответственности меньше, никакие студенты больше не ломают нос за невыставленную оценку.
Япония была хороша — мудра, спокойна, величественна. Лебедянский на следующий же день после встречи с козлобородым скупил чуть ли не половину книг о Японии из отдела регионоведческой литературы и еще кучу заказал в интернете, ускорив приближение к небытию недавно капнувшей пенсии. Теперь он восхищался неспешностью и вдумчивостью японцев, казалось, они знают ответ на какой-то еще не заданный вопрос и несут его смиренно, не кичась.
А уж как был хорош дзен-буддизм.
«Позволяет достигнуть просветления, — читал Лебедянский в одном потрепанном фолианте, купленном за бесценок. — Последователи дзен-буддизма не полагаются на богов, они следуют по своему духовному пути под руководством учителей. Однако это путь одиночества, настоящий дзен-буддист идет один, с широко открытыми глазами, — на этом месте у Лебедянского аж затрепетали старческие веки, — не зависит ни от кого и остается сам с собой, в самом себе». — Лебедянский кивал. Да, дескать, да, все так и есть, как точно они попали.
Руководством учителя пришлось пренебречь: где этого учителя найти? Козлобородый уже уехал презентовать свои книжки в следующий город. Пришлось ползти по духовному пути самому, действительно в одиночку.
Лебедянскому писали (ему действительно казалось, будто на каждой бумажной и онлайн-странице писали именно ему), что дзен-буддизм и практика дзадзен помогают справиться с депрессией и тревожностью, снизить стресс, улучшить сон, иногда и облегчить хроническую боль (а как раз спина!). Запомнив, что мудрость и покой уже внутри него и их нужно только аккуратно пробудить, Лебедянский начал практиковать медитацию.
Не представляя, где заказать специальные плоские подушки дзабутон, о которых столько писали в инструкциях и новомодных чек-листах, он распорол кухонным ножом обычную спальную подушку, вывалил из нее половину синтепона и грубо зашил. Синтепон еще долго валялся в спальне, забившись в углы и приманивая пыль, как душа — вопросы. Нина захаживала и смеялась. Шутки ради пыталась пнуть комья под диван и стол, но проскальзывала сквозь них бестелесной ногой.
Лебедянский пытался даже организовать в спальне сад камней, но сдался, и натасканные за неделю булыжники пришлось свалить в коридоре, у входной двери, где они валялись еще долго. «Что, Сергей, взлетную полосу строишь?» — шутила жена шахматного алкоголика, показывая темно-оранжевые, как ее компоты, зубы. «Посадочную, посадочную полосу он строит!» — подыгрывал шахматный алкоголик, игриво поводил рукой, как будто заходя на посадку, и падал на табуретку, готовясь к первому стаканчику.
И Лебедянский медитировал на выпотрошенной подушке, старался привести себя в «состояние философских вопросов и успокоения тела». Поза лотоса: горбатая спина выпрямлена, узкий подбородок приподнят, костляво-кадычная шея вытянута; ровное дыхание; полуприкрытые глаза, чтобы не отвлекаться, но и не уснуть. Если бы все это увидел кто-то давно практикующий дзадзен, он пришел бы в тихий ужас и проследовал бы к выходу из квартиры не спеша, в соответствии с дзен-буддийскими привычками, подавляя в себе желание побежать, вылететь из этой кунсткамеры, не захлопывая дверь. Но Лебедянскому