— Ну, если что, обращайся, — произнёс он наконец, убирая конверт в ящик стола. Тот закрылся с глухим металлическим стуком, словно поставив точку в нашем разговоре. — Всегда рад помочь нашему молодому специалисту.
В воздухе повисла неловкая пауза.
— А что с нашей проблемой? — Борис Петрович подался вперёд, опершись локтями на стол, его голос зазвучал напряжённо. — Диверсанта нашёл? Кто станки чуть не угробил?
— В процессе, Борис Петрович, — ответил я честно, стараясь сохранять спокойствие. — Всё в работе, есть и ниточки, есть и подозреваемые. Как только будет результат, я первый вам сообщу.
Он тяжело вздохнул, провёл рукой по усам, словно пытаясь собрать мысли воедино.
— Ты пошустрее там, Алексей, — произнёс он с тревогой в голосе. — А если он снова ударит? Мы и опомниться не успеем. У нас целая линия встать может, а заказ военный, сам знаешь. За срыв понимаешь ведь, что бывает?
— Знаю, — кивнул я, глядя ему прямо в глаза. — Но думаю, линия не встанет. Есть у меня предположение, что тот удар предназначался именно мне. Такая вот личная месть. Так что вряд ли диверсант рискнёт снова, пока не поймёт, что я ничего не выяснил.
Борис Петрович поднял бровь, его взгляд стал пронзительным.
— Даже так? — спросил он. — Кому же ты так насолил? Ты вроде парень тихий, вежливый, на заводе вот со всеми ладишь. А враги, выходит, и у таких есть?
Я усмехнулся, но внутри кольнуло неприятное предчувствие.
— Мелочи, — отмахнулся я, стараясь казаться совершенно беспечным. — Человечек один. Мелочный, злопамятный, но с возможностями, что вдвойне противнее: связи, деньги, адова смесь. Яркий представитель «золотой молодёжи».
Я замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов-ходиков на стене и отдалённым гулом станков.
— Ладно, надеюсь ты знаешь, что делаешь — Борис Петрович поднялся, протягивая мне руку через стол. Его ладонь была твёрдой. — Поверю тебе, ты меня ни разу не подводил, но просьба одна есть: не затягивай. Чем быстрее закончишь, тем спокойнее всем будет. И мне, и рабочим, и тебе.
Я пожал его мозолистую, натруженную руку, чувствуя в этом рукопожатии не только поддержку, но и доверие.
— Постараюсь, Борис Петрович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.
Выходя из конторы, я физически ощущал на спине его тяжёлый, задумчивый взгляд.
На заводском дворе царил настоящий хаос звуков и движений. Грузчики таскали тяжёлые ящики, где-то рядом натужно пыхтел паровоз, перетаскивая вагонетки с углём. Железные колёса скрипели на стыках рельсов, а в воздухе витал характерный запах машинного масла и горячего металла.
Я уже направлялся к выходу, когда из-за угла склада внезапно появилась знакомая фигура.
Люба, мужчина лет сорока, с лицом, совершенно не соответствующим его возрасту: круглым, детским, с голубыми глазами, в которых сейчас плескалось такое искреннее облегчение, будто его только что помиловали перед расстрелом. Он шёл ко мне, размахивая руками, и на его глазах блестели слёзы.
— Алексей Митрофанович! — выдохнул он, подбегая и едва не падая в ноги. — Родной вы мой! Спасибо!
Я остановился, слегка опешив от такого эмоционального напора.
— Люба, ты чего? — спросил я, невольно оглядываясь по сторонам. — Вставай, не дури.
Он выпрямился, но руки его продолжали дрожать, теребя промасленный до состояния брони фартук, а на лице читалась такая искренняя благодарность, что у меня внутри всё дрогнуло.
— Как чего? — голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Вы ж меня, дурака, от тюрьмы спасли! Если б не вы, меня бы точно во всём обвинили! А я ж десять лет здесь, без единого пятнышка на репутации! А у меня же жена, дети… По миру бы пошли! Спасибо вам, батюшка!
Его искренность была настолько чистой и неподдельной, что я на мгновение растерялся, не зная, как реагировать на такой поток благодарности.
Он снова попытался схватить мою руку, чтобы поцеловать её. Я аккуратно, но твёрдо остановил его порыв.
— Ты ни в чём не виноват, Люба, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты просто делал свою работу. Не ты же масло портил. Иди работай спокойно. И забудь об этом.
— Степан тоже переживает! — затараторил он, не в силах сдержать эмоции. — Боится подойти, думает, вы и на него зло держите! А он же не со зла, он же как лучше хотел, бочку привёз…
— Передай Степану, — перебил я его поток слов. — Пусть не боится. Ни на кого я зла не держу. Виновных найду, а вы идите. Только! — тут я повысил голос, — больше никаких нарушений инструкций. И товарищу своему передай, понял?
— Всё понял, Алексей Митрофанович! — Люба закивал, размазывая слёзы по щекам. — Век не забуду! Если что надо, только свистните, я хоть в огонь, хоть в воду!
Он поклонился и, пятясь, исчез за тем же углом склада, откуда появился.
Я постоял минуту, глядя ему вслед, наблюдая, как суета заводского двора поглощает его фигуру.
— Лояльность простых рабочих, — подумал я, — тоже оружие. И хорошее оружие. Такое не продаётся и не покупается за деньги. Только заслуживается честным трудом и справедливым отношением.
Повернувшись, я направился к воротам. Теперь меня ждали кузница, Гришка и первые результаты слежки за Пашкой Мальцевым.
До Собачьего переулка я добрался, когда уже начало смеркаться. Осенние сумерки в Туле наступают стремительно, только что светило солнце, а теперь уже фонарщики сновали по улицам со своими лестницами, зажигая редкие лампы, чьи огоньки казались островками света в наступающей темноте. Воздух к вечеру стал гуще, холоднее, пропитался запахом дыма из печных труб и прелой листвы, которая шуршала под ногами прохожих.
Кузница встретила меня тёплым светом из окошек и знакомым перестуком молотков, который сливался с гулом вечернего города. Изнутри доносились голоса, Гришка кому-то втолковывал, что «головой надо думать, а не… другим местом». Я улыбнулся, осознавая, что команда растёт, крепнет, становясь сильнее с каждым днём.
Толкнул тяжёлую дубовую дверь, обитую по краям металлическими полосами. Внутри было жарковато, пахло углём, раскалённым металлом, потом и чем-то… съестным? Я принюхался внимательнее. Точно. Сиплый, кажется, опять кашеварил в кухонном уголке, где наверняка приготовил что-то аппетитное.
В углу, на куче ветоши, мирно дремал Моня. Пёс развалился с поистине царской небрежностью, вытянув свои непропорционально длинные лапы и положив крупную голову на какую-то потрёпанную рогожку. Одно ухо у него торчало настороженно, другое подломилось, придавая его облику до того блаженный вид, что я на мгновение даже позавидовал его беззаботности. Ни тебе диверсий, ни долгов, ни любовных перипетий. Лежи себе и