— Как всё успеть? — лениво ворочалась мысль, пока я разглядывал трещину на потолке, похожую на карту неизведанной реки, петляющей среди горных хребтов.
С учёбой, к слову, ситуация у меня складывалась тоже весьма своеобразно. Механические мастерские я, можно сказать, «похоронил» сразу. И плевать бы на это хотел, если бы не старый преподаватель, истинный ценитель своего дела с руками, вечно перепачканными машинным маслом, и взглядом, который, казалось, мог пронзать металл насквозь.
Я пришёл, выточил сложнейшую заготовку (для моих сокурсников, знамо дело) за одно занятие (и как иначе, если я с ними вожусь с малолетства), а он только крякнул, снял очки и сказал: «Данилов, иди ты к чёрту. Вот тебе зачёт за весь первый курс, и чтобы больше я тебя здесь не видел!» Так что этот фронт я закрыл довольно просто.
Но были и другие предметы. Скучные, нудные, где преподаватели вещали прописные истины такими голосами, что клонило в сон, словно от колыбельной. Ненужные мне лично, но правила были для всех равны. Моя посещаемость хромала, это факт, оставляя за собой следы пропусков и множащиеся вопросы учителей.
А ещё Анна…
При мысли о ней внутри кольнуло, будто тончайшая иголка вонзилась в сердце. Анна Витальевна. Умница, красавица, с глазами, в которых плескалась такая же, как у меня, усталость от этого мира, замешанная на остром уме и затаённой грусти. На прошлой неделе я её, кажется, обидел, пускай и совершенно случайно. Взял и просто пропал: растворился в делах, в расследовании, во всём том дерьме, которое лезло со всех сторон, будто черви из перестоявшего гриба.
Перед глазами возникла картина, как она стояла в пустынном университетском коридоре с тем самым выражением лица, что писатели называют «величественным достоинством».
— А ведь и в прошлой жизни, — подумал я, пытаясь прикрыть покосившуюся форточку в чердачном окошке, — я вечно так же делал: увлекался проектом, решал задачи, а люди превращались лишь в механизмы, в функции. Правда, к себе я в такие моменты относился аналогично. А потом ещё умудрялся удивляться, почему некоторые отворачиваются. Чёрт, как же я был глуп? И как поумнел, внезапно помолодев, странная коллизия.
За окном уже начало золотить верхушки деревьев в саду, окрашивая их в нежные оттенки утренней зари, которая медленно разгоняла ночные тени. День не ждал, пока я разложу по полочкам свою душевную драму, торопясь жить своей обыденной, привычной жизнью.
Оделся я по-военному быстро, настолько уже привык к студенческой форме.
Взгляд скользнул по блокноту-дневнику, в который я записывал свои мысли при работе с манускриптами. За их сохранность я не волновался: помимо того, что силой дара я блокировал замок, уходя из комнаты, так и прочитать их несведущему человеку было невозможно, спасибо должной практике тайнописи в прошлой жизни.
— Потом, — мысленно отметил я, чувствуя, как тревожные мысли снова начинают заполнять голову.
Медленно, стараясь не шуметь, спустился вниз. Дом Гороховых ещё спал, в коридорах было тихо, только внизу мерно отсчитывали ход времени старинные напольные часы. Прошёл на кухню, где царил полумрак и пахло тёплым хлебом, сдобой и уютом домашнего очага.
Кухарка Фёкла стояла посреди кухни и выглядела так, будто весь мир рухнул, а её оставили одну-единственную, кто должен теперь собрать осколки.
В глазах этой грузной женщины с красноватым лицом, словно спелое яблоко, сейчас читалась неподдельная тревога. Её руки, привыкшие к тяжёлой работе, которые могли и пирог испечь с такой нежностью, что он таял во рту, и, при нужде, сковородой огреть так, что мало не покажется, сейчас судорожно шарили по столу, заглядывали под салфетки, в хлебницу, словно искали что-то невероятно важное, от чего зависела судьба всего дома.
Я налил себе чаю из самовара. Крепкий, чёрный, с мятой, чьи листья источали прохладный аромат, и какой-то сушёной ягодой, придающей напитку сладковатый привкус. Сделал первый глоток, и обжигающая горечь растеклась по пищеводу, прогоняя остатки сна, словно ледяной душ, отрезвляя и заставляя собраться с мыслями.
— Фёкла Петровна, — спросил я, наблюдая за её манёврами, в которых было, пожалуй, даже нечто театральное, — вы клад ищете или перепись кухонной утвари проводите?
Она вздрогнула и обернулась. Лицо её, и без того вечно красное от постоянного кухонного жара, стало совсем багровым, словно закат в летний вечер.
— Алексей Митрофанович! — всплеснула она руками в отчаянии. Голос её дрожал. — Горе-то какое у нас! Ложечку Элеоноры Андреевны не найду! Серебряную, особую, с вензельками! Подавать яйца к утренней трапезе, а её нет как нет. Украли, поди! Неужто вор в доме!
Она так драматично заломила руки, что я чуть не поперхнулся чаем.
— А что переживать? — меланхолично вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать, и эта фраза повисла в воздухе, словно нелепая шутка на похоронах. — Чай не золотая ведь? Или яйца от той ложки целебными становились? — произнёс я, понимая, что вопрос скорее риторический.
Фёкла Петровна уставилась на меня с немым укором, а во взгляде читалось явное осуждение. Мол, барин, вам лишь бы зубы скалить, а у меня тут трагедия, которая может стоить ей места.
— Алексей Митрофанович, ну какие шутки! — её голос дрожал от обиды и возмущения. — Мне оно каково? Хозяйка голову снимет, а мне куда потом? На улицу?
Я вздохнул, глядя на её расстроенное лицо, и подумал о том, как часто в этом мире всё сводится к крайностям. Либо трагедия, от которой земля уходит из-под ног, либо фарс, заставляющий смеяться сквозь слёзы. Середины нет, словно жизнь любит играть на контрастах, не признавая полутонов.
— Давайте вместе поищем, — предложил я, чувствуя, что должен как-то разрядить обстановку. — Ложечка наверняка где-то здесь, просто нужно внимательнее посмотреть.
Фёкла Петровна немного успокоилась, но тревога в её глазах всё ещё оставалась.
— Фёкла Петровна, ну давайте рассуждать трезво, — я отставил кружку, чувствуя, как утренняя скованность постепенно покидает моё тело. — Ну приходит вор. В доме, где есть уйма икон в серебряных окладах, дорогие книги и украшения в будуаре моей милой тётушки… И крадёт одну-единственную ложку? Это не вор, это идиот какой-то. Ну а свои и подавно не тронули бы, сразу вас успокою, — с улыбкой продолжил я. — Брать предмет, который, заметьте, хватятся в ту же минуту, — я посмотрел на неё с лёгким прищуром, — нет уж. Это скорее мышь. Ну та, что из сказки, которая «хвостиком махнула», ну, и смахнула куда-то.
Кухарка замерла, переваривая мои слова. В её глазах мелькнуло сначала сомнение, потом облегчение, а следом пришёл новый приступ ужаса: мыши