— Ой, Максим Александрович, а мы уж думали, вы не придете! Тут продукты привезли, я без вас принимать побоялась, все в подсобке оставила.
— Хорошо, теть Зой. Я посмотрю.
Он прошел в подсобку, сел на ящик с консервами. Сидел, глядя на стены, заставленные коробками, и думал. Если он подпишет, «Диалог» останется. Будет работать, приносить прибыль. Сергей будет управлять, Лариса будет заходить. Всё будет как прежде. Кроме него самого.
Если откажется — «Диалог» закроют. Сергея заберут. Лариса… про нее думать было больно.
Выбор был очевиден. И от этого тошнота подступала к горлу.
Он просидел в подсобке до обеда. Вышел, когда услышал голос Сергея — тот пришел на смену, спорил с тетей Зоей о чем-то бытовом. Увидев Максима, замолчал.
— Ты здесь? А чего в подсобке сидишь?
— Думаю.
Сергей подошел, встал рядом. Помолчал, потом сказал тихо:
— Лариса звонила. Просила передать, чтоб ты зашел к ней после обеда. Сказала, дело есть.
Максим кивнул. Лариса. Она обещала быть рядом. Вот и зовет.
— Пойду.
Он вышел, не оглядываясь.
Лариса жила в той же сталинской пятиэтажке на Луначарского, где он когда-то впервые увидел «Паркер» на бархатной подушечке. Дверь открыла она сама — бледная, с красными глазами, но собранная.
— Проходи. Папы нет, на кафедре.
Он вошел в знакомую гостиную. На столе — та же турка, те же чашки. И раскрытая тетрадь, в которой Лариса что-то писала.
— Садись, — сказала она. — Рассказывай.
Он сел. Рассказал. Всё. Про Сомова, про контракт, про выбор, про последний день. Она слушала молча, только пальцы теребили край платка.
— Ты уже решил? — спросила она, когда он закончил.
— Решил. Подпишу.
— Почему?
— Потому что если откажусь, они заберут Сергея. И тебя. И отца твоего. У них длинные руки, ты сама говорила.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала тихо:
— А если я скажу, что есть другой выход?
Максим замер.
— Какой?
— Я не знаю точно. — Она встала, прошлась по комнате. — Но папа вчера вечером… он пришел какой-то странный. Говорил, что в горкоме какие-то движения, что кто-то наверху недоволен Сомовым. Что у него есть враги. И что если правильно сыграть…
— Лариса, о чем ты?
— О том, что система не монолитна. — Она повернулась к нему, и в глазах ее горел тот самый огонь, который он видел на заводе, когда говорил об «узких местах». — Сомов сильный, но не всесильный. Если найти тех, кому он мешает, и дать им информацию… не анонимно, а через верных людей… они могут его прижать. А вместе с ним — и весь этот контракт.
— Это слишком рискованно. — Максим покачал головой. — У меня нет времени. У меня есть несколько часов.
— А у меня есть связи. — Лариса подошла к нему, села рядом. — Папины знакомые. Один человек в горкоме, другой — в обкоме комсомола. Они не любят Сомова. Он слишком самостоятельный, слишком много на себя берет. Если им дать компромат… не на тебя, а на него…
— Какой компромат?
— Тот, что у тебя есть. — Она посмотрела на него в упор. — Ты же собирал. На Полозкова, на Широкина, на склад. Там мелькали номера машин, которые вели в никуда. А если они вели не в никуда, а к Сомову?
Максим смотрел на нее и не верил. Она предлагала то, что он сам когда-то сделал с Полозковым, но на другом уровне. Играть в системе против системы. Использовать ее внутренние противоречия.
— Это безумие, — сказал он.
— Это единственный шанс. — Она взяла его за руку. — Ты не один, Максим. Я с тобой. Сергей — с тобой. Мы вместе это сделаем.
— Сергей не знает.
— Так расскажи ему. — Она сжала его пальцы. — Хватит тащить всё на себе. Ты не железный. И потом… он имеет право знать. За него же ты идешь подписывать.
Максим молчал. Внутри боролись страх, надежда и отчаяние.
— А если не получится? — спросил он.
— Тогда подпишешь. — Лариса ответила спокойно, будто речь шла о погоде. — Но сначала попробуем. У тебя есть несколько часов. У меня есть адреса и имена. У Сергея… у Сергея есть его батя, который знает людей в области. Мы соберем всё, что есть, и ударим. Не в одиночку. Вместе.
Он смотрел на нее и видел не просто девушку, не просто дочь Широкова. Он видел союзника. Стратега. Человека, который, как и он сам, умеет видеть щели в системе.
— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем.
Через час они сидели в пустом «Диалоге» втроем. Максим, Сергей, Лариса. На столе — тетради Витьки, записная книжка Клавдии Матвеевны, собственные заметки Максима, схемы, цифры, имена.
Сергей слушал, и лицо его менялось. Сначала — непонимание, потом — шок, потом — злость, потом — странная, спокойная решимость.
— Ты всё это тянул один? — спросил он, когда Максим закончил. — И молчал?
— Не хотел втягивать.
— Дурак. — Сергей покачал головой. — Мы же вместе начинали. Вместе и заканчивать будем.
Он взял тетради, начал листать. Лариса разложила свою карту — лист бумаги, на котором были написаны имена, адреса, должности.
— Вот этот, — сказала она, тыча пальцем в одну фамилию. — Иванов, заведующий отделом в горкоме. Он терпеть не может Сомова. У них давний конфликт из-за распределения фондов. Если дать ему информацию, что Сомов прикрывает хищения на заводе, он вцепится.
— А этот? — Сергей ткнул в другую фамилию. — Петров? Мой батя про него рассказывал. Он из нашей области, из станицы. Свой человек. Если до него дойти через батю…
— Дойдешь? — спросила Лариса.
— Дойду. — Сергей встал. — Прямо сейчас поеду. Успею на вечерний поезд.
— А я пойду к Иванову, — сказала Лариса. — У меня есть вход через папиного знакомого. Примут сегодня вечером.
Они посмотрели на Максима. Он сидел, сжимая в руке монету.
— А я?
— А ты будешь ждать, — сказала Лариса. — И готовиться к встрече с Сомовым. На всякий случай. Если мы не успеем, тебе придется идти.
— А если успеем?
— Тогда завтра утром всё решится. — Она улыбнулась — впервые за долгое время. — Не бойся. Мы справимся.
Они разошлись. Максим остался один в «Диалоге». Сидел за стойкой, пил остывший кофе и смотрел на часы. Стрелки ползли медленно, издевательски медленно.
В семь вечера пришла записка от Ларисы: «Иванов заинтересовался. Жду встречи. Л.»
В девять — звонок от Сергея (чудо, что дозвонился из автомата на вокзале): «Батя всё организует. Завтра утром Петров будет в городе».
В одиннадцать Максим закрыл «Диалог» и пошел в общежитие. В комнате было пусто — Сергей еще не вернулся. Он лег на койку, уставился в потолок.