Рядом, прислонившись к крылу, курил человек. Лицо — в тени. Поза — расслабленная. Наблюдательная.
Он смотрел куда-то в сторону их окна. Или мимо.
В груди что-то упало и разбилось. Холод, более пронзительный, чем от стекла, просочился внутрь. Сердце заколотилось где-то в горле. Сухо и часто.
Он отступил от окна в темноту. Сел на свою койку. Уткнул лицо в ладони. Пальцы пахли железом и холодом.
Нужно думать. Системно.
Мозг, выдрессированный годами кризисов, попытался набросать структуру.
Активы.
Знание. Даты. Технологические принципы. Слабые места плановой экономики.
Бесполезно без…
Ресурсов. Ноль. Пять рублей с мелочью. Одежда на теле.
Статус. Студент-очник. Нижайшая каста. Но статус даёт койку. Талон на питание. Теоретический доступ к информации.
Тело. Молодое. Здоровое. Чужое. Требует еды, сна, движения.
Угрозы.
Система наблюдения. Человек у «Волги».
Система бюрократии. Комендант. Деканат. Военкомат.
Физическое выживание. Холод. Голод.
Сам он. Его психика. Его мораль, уже давшая трещину.
Возможности.
Год 1984-й. До легализации кооперативов — пара лет. Но тень уже живёт. Нужно найти лазейку.
Он встал. Начал медленно обходить комнату. Как зек в камере.
Его вещи. Чужие вещи.
На столе лежал его учебник политэкономии социализма. Он открыл его наугад. Страница пахла типографской краской и пылью. Диаграммы роста. Цитаты классиков. Пометки на полях: «Важно!», «Спросить!». Почерк был его. Но более угловатый, юношеский.
Он швырнул книгу обратно. Шум заставил Сергея кряхнуть во сне.
На полке стояла стопка книг: «Сопротивление материалов», «Технология машиностроения», «Краткий курс истории КПСС». И одна — потрёпанная, в бумажной обложке прошитая вручную с простой надписью напечатанной на машинке. «Двенадцать стульев». Ильф и Петров. Похоже какой-то самиздат.
Уголки страниц были заломлены.
Он взял её. Ощутил под пальцами шершавую бумагу. Открыл.
На форзаце чёрными чернилами было выведено: «Максим Карелин. 1982 г. “Утром деньги — вечером стулья.»
Он положил книгу обратно.
И тут его накрыло.
Не паника. Не страх. А ностальгия. Но не по прошлому. По будущему.
Яркая, тактильная вспышка: вибрация смартфона в кармане дорогого костюма. Щелчок кнопки лифта в стеклянном небоскрёбе. Горьковатый вкус рафаэлло на языке во время перерыва на совещании.
Ощущения были настолько живыми, что он ахнул. Схватился за край стола.
Они растворились. Оставив после себя пустоту более чёрную, чем комната.
Этого не было. Этого никогда не будет.
Здесь есть только «Беломор». Чай с сушками. И человек у чёрной «Волги».
Он прислонился лбом к холодной стене. По щеке скатилась капля. Не плакал. Просто текло. От бессилия. От тоски.
«Только не сойти с ума, — прошептал он в темноту. Голос звучал чужим, разбитым. — Только не сойти.»
Он простоял так, может, минуту. Может, десять. Пока дрожь в коленях не утихла. Пока дыхание не выровнялось.
Потом медленно вернулся к койке. Лёг. Укрылся колючим одеялом с головой. Как ребёнок, прячущийся от чудовищ.
Но чудовище было не под кроватью. Оно было внутри. И снаружи. У чёрной «Волги».
Утро родилось не из света, а из звука. Резкий, лишённый плоти голос врезался в сон: «На зарядку становись!»
Максим вздрогнул, сел. В комнате — сизая, неживая мгла. Сергей, не открывая глаз, застонал и укутался в одеяло, как в кокон.
У окна — пустота. «Волгу» замело снегом, будто её и не было. Стекло изнутри плакало. Максим провёл по нему пальцем — остался жирный, грязный след.
Одежда из тумбочки пахла не жизнью, а архивом. Нафталиновой смертью. Бритьё стало механическим ритуалом спасения — лезвие снимало с лица чужую ночь.
Перед выходом, Максим на секунду замер, не решаясь выйти на мороз, а может быть, боясь вновь увидеть ту самую “Волгу”.
— Пошли, а то пропустим начало. — Скомандовал Сергей. Его голос прозвучал спокойно. Это вывело Максима из состояния напряженности и он двинулся с места.
Он шагнул из подъезда. Снег прилипал к лицу. Запах щей и табака оставался позади, как шкура, которую сбросили. На месте вчерашней “Волги”, ничего не было.
Глава 2
Обтекаемые формы на синем небе. Крылья, парящие в облаках. Фотографии изображали будущее такое же далёкое от текущей реальности, как и от той, из которой пришёл Максим. Советский футуризм: летающие города, космические линкоры, люди в серебристых комбинезонах.
— Глянь-ка, Макс, ну чистая фантастика, — произнёс Сергей, слюнявя палец и водя им по страницам. Он листал «Технику — молодёжи», купленную вчера за 40 копеек. Журнал пах свежей типографской краской и дешёвой бумагой.
Максим кивнул, стараясь быть вежливым с вечно воодушевлённым соседом. Он смотрел на эти картинки с горьковатой иронией. Там, в этом будущем, нарисованном в 85-м, не было ни мобильных телефонов, ни интернета. Был космос, мощь, полёт. Красивая, величественная ложь.
Но Сергей не унимался. Перелистнув десяток страниц, он нашёл статью с калькулятором и начал зачитывать вслух.
— «Нужно ли уметь программировать? Сегодня, возможно, кто-нибудь и скажет, что это вовсе не обязательно. Но, по-видимому, в ближайшее время человек, не знающий хотя бы азов этой дисциплины, будет выглядеть такой же белой вороной, как не умеющий, скажем, читать. Неспроста член-корреспондент АН СССР А.П. Ершов назвал программирование "второй грамотностью"»… Представляешь, что будет? — загадочно произнёс Сергей, тыча пальцем в схему БК-0010.
Максим посмотрел на его восторженное лицо, на эту веру в бумажное, лакированное «завтра». Он видел и другое будущее. Где эта «вторая грамотность» действительно станет всем, но сам Сергей из него выпадет, не успев, не поняв, так и оставшись с журналом в руках, глядя в окно на уходящий поезд. Ностальгия по чужой наивной вере сжала ему горло. И вместе с ней — холодное знание прагматика.
Он положил руку на журнал, мягко, но твёрдо прикрыв статью.
— Поверь, — тихо сказал Максим, глядя Сергею прямо в глаза, — лет через сорок всё будет точно так же. Будут другие калькуляторы. Другие слова. Но главный вопрос — «у кого деньги?» и «кому можно больше?». Фантастика, Серёг, она всегда вот тут. — Он постучал пальцем по лбу. — А жизнь — всегда вот тут. — Палец опустился на стол с жирными пятнами от вчерашнего ужина.
Сергей замер, его энтузиазм споткнулся об эту простую, тяжёлую фразу. Он не понял до конца, но почувствовал холодок. Промолчал. Потом медленно сложил журнал и сунул под подушку, словно пряча от самого себя слишком яркую мечту.
Дорога до института заняла полчаса в переполненном трамвае. Максим