Иллидан вышел из хижины, щурясь от яркого дневного света. Деревня гудела, как потревоженный улей. На’ви покидали свои дома, откладывали дела, стягивались к центральной площади под кроной хеликтора. Их лица были встревоженными, любопытными, испуганными — никто не знал, что происходит, но все понимали: что-то серьёзное.
Он заметил своих учеников в толпе — Ка'нин и Нира'и стояли вместе, переговариваясь вполголоса. Тсе'ло был чуть поодаль, его массивная фигура возвышалась над остальными, а на лице застыло выражение сонной растерянности — похоже, его тоже разбудил гонг. Ави'ра стояла одна, её руки были скрещены на груди, а взгляд был направлен куда-то в пространство.
Иллидан направился к ним, и толпа расступалась перед ним — частично из уважения, частично из страха, частично просто потому, что за ним шёл Грум, чья чёрная туша производила на непривычных На’ви неизменное впечатление.
— Ты знаешь, что происходит? — спросил Ка'нин, когда Иллидан подошёл.
— Знаю.
— И?
Иллидан посмотрел на круг совета, где уже собирались старейшины. Олоэйктин сидел на своём месте, его лицо было непроницаемым, но в посадке плеч читалось напряжение. Рядом — другие старейшины, некоторые хмурились, некоторые выглядели откровенно раздражёнными. Тсу'мо тоже был там, стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было маской холодного презрения.
— Цахик созвала совет, — сказал Иллидан. — По своему праву как шаманки. Это значит, что она будет говорить от имени Эйвы.
— О чём? — спросила Нира'и, и в её голосе была тень понимания — она уже догадывалась.
Иллидан встретил её взгляд.
— Обо всём.
Круг совета заполнился быстро.
Это было не обычное собрание, где старейшины неспешно рассаживались, обменивались приветствиями, обсуждали погоду и урожай, прежде чем перейти к делу. Сегодня все пришли сразу, как только услышали гонг. Сегодня никто не задерживался для пустых разговоров.
Экстренный совет по праву шаманки означал, что Эйва имеет что сказать. А когда Эйва говорит — слушают все.
Иллидан занял своё место на краю круга, там, где тень хеликтора была гуще всего. Его ученики расположились рядом — маленькая группа, отделившаяся от остального племени. Грум улёгся позади них, его чёрная шкура почти сливалась с тенью.
Цахик появилась последней.
Она шла медленно, опираясь на свой посох, и каждый её шаг был тяжёлым, осторожным, как шаги того, кто несёт хрупкую и драгоценную ношу. Её лицо было бледным — даже бледнее, чем прошлой ночью, когда они возвращались от Нейралини. Под глазами залегли тёмные круги, морщины казались глубже, а волосы — более седыми, как будто прошлая ночь забрала у неё несколько лет жизни.
Но её спина была прямой. Её глаза — ясными. И когда она вышла в центр круга, в ней не было ничего от измученной старухи, которая едва держалась на ногах несколько часов назад.
Она была шаманкой. Голосом Эйвы. И она пришла говорить.
— Я созвала вас, — начала она, и её голос, несмотря на усталость, разнёсся над кругом чисто и твёрдо, — потому что Эйва показала мне нечто, что вы должны услышать. Нечто, что изменит наши жизни.
Тишина. Даже дети, которые обычно вертелись и шумели на краю толпы, замерли, почувствовав серьёзность момента.
— Вчера, — продолжила Цахик, — я соединилась с Нейралини. Вместе с духом-воином, который носит лицо Тире'тана. Я просила Эйву показать мне правду о том, что он говорил на совете. О существах с неба. О том, что приходит с востока.
Она обвела взглядом собравшихся — медленно, давая каждому почувствовать на себе её взгляд.
— Эйва ответила. Она показала мне то, что видит. То, что чувствует. И то, чего боится.
Ропот прокатился по кругу — недоверчивый, испуганный. Эйва боится? Сама Эйва? Это казалось невозможным, как если бы кто-то сказал, что солнце боится темноты или река боится камней.
— Дух-воин говорит правду, — сказала Цахик, и её голос стал жёстче, как будто она вколачивала каждое слово в головы слушателей. — То, что он рассказывал о захватчиках, о том, как они приходят и берут — правда. Я видела это. Не его воспоминания — реакцию Эйвы на них. Она узнала угрозу. Она почувствовала то, что он показывал.
Она замолчала, давая словам осесть.
— Молчание идёт, — сказала она тихо, но в тишине круга её голос был слышен каждому. — Пустота. Там, на востоке, где пришли эти существа — связь слабеет. Нити рвутся. Деревья кричат — и замолкают, потому что некому их слышать. Земля, которая была живой, становится… мёртвой. Не так, как умирает дерево, чтобы дать пищу новой жизни. Просто мёртвой. Пустой. Тихой.
Она подняла руку, указывая на восток.
— Это распространяется. Медленно, но неотвратимо. И если мы ничего не сделаем — оно придёт сюда.
Тишина после её слов была оглушительной.
Иллидан смотрел на лица вокруг — на старейшин, на охотников, на женщин, прижимающих к себе детей. Он видел страх. Видел неверие. Видел отчаянное желание, чтобы всё это оказалось ложью, дурным сном, ошибкой.
Первым заговорил Тса'хели — старейший из старейшин, тот, чей голос носил вес десятилетий.
— Цахик, — сказал он медленно, осторожно подбирая слова, — ты говоришь страшные вещи. Но… — он замялся, — …может ли быть, что видение было неясным? Что ты… неправильно поняла то, что Эйва показала?
Цахик повернулась к нему, и в её глазах было что-то, от чего старик отвёл взгляд.
— Ты спрашиваешь меня, могу ли я ошибаться? — Её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Я — шаманка этого племени сорок три года. Сорок три года я говорю голосом Эйвы. Я ошибалась? Хоть раз?
Тса'хели молчал. Все молчали.
— Эйва не ошибается, — продолжила Цахик. — Она — не На’ви, который может неправильно понять или неправильно вспомнить. Она — сама планета. Она чувствует то, что происходит на её теле, как ты чувствуешь укус насекомого на своей коже. Она показала мне правду. Не догадку. Не предположение. Правду.
— Но что мы можем сделать? — спросил Ака'тей, грузный старейшина с громким голосом. — Если то, что ты говоришь, правда — если это молчание идёт — что мы, одно маленькое племя, можем против этого?
— Готовиться, — ответила Цахик. — Учиться сражаться не только на охоте, но в настоящей войне. Искать союзников среди других кланов. Делать то, что советует дух-воин.
Она указала на Иллидана.