Это было узнавание угрозы. Как тело распознаёт яд, попавший в кровь. Как здоровая ткань чувствует заразу, проникшую в неё. Эйва увидела то, что он показал — и увидела в этом что-то, что угрожало самой её природе. Самой её сути. Тому, чем она была.
Иллидан чувствовал, как Эйва… искала? Анализировала? Нет, эти слова были слишком обыденными для того, что она делала. Она… ощупывала края видения. Пыталась понять его. Сравнивала с чем-то в своей собственной, древней памяти.
И где-то в этой реакции, в этом планетарном содрогании, он уловил что-то ещё. Воспоминание.
Старое, очень старое — настолько древнее, что оно было почти неразличимо. Как выцветший рисунок на камне, который тысячелетия дождей почти стёрли. Как эхо голоса, который звучал так давно, что даже память о нём стала памятью о памяти.
Что-то похожее, то, что было раньше. Давно, так давно, что Эйва едва помнила. Они приходили раньше?
Он не успел ухватить эту мысль, не успел рассмотреть её ближе. Реакция Эйвы была слишком сильной, слишком всеобъемлющей. Она накрыла его, как волна накрывает пловца, унося с собой, растворяя в себе.
И где-то в этом потоке он услышал крик Цахик. Крик пробился через океан ощущений — далёкий, искажённый, как звук из-под воды. Но Иллидан узнал его. Узнал голос.
Цахик была рядом с ним, подключённая к тому же дереву, видящая то же, что видел он. Но она не была готова к этому. Не была защищена тысячелетиями ментальных тренировок, которые он прошёл. Не знала, как отгородиться от потока, который грозил захлестнуть её.
Реакция Эйвы на его видения — тревога, почти паника планетарного сознания — обрушилась на неё, как лавина на одинокого путника. Слишком много. Слишком быстро. Слишком сильно.
Иллидан с усилием вырвался из потока.
Это было как вынырнуть из глубины — болезненное, резкое движение, которое требовало всей его воли. Он отгородился от Эйвы — не полностью, частично, достаточно, чтобы сохранить себя. И потянулся к Цахик.
Она была там, в сети, маленькая искра сознания среди бушующего океана. Её захлестнуло — не его воспоминания, а реакция Эйвы на них. Тревога, умноженная на миллиарды связей, усиленная резонансом всей сети.
Она тонула. Иллидан сделал единственное, что мог — протянул руку. Не физически — ментально. Создал барьер между ней и потоком. Встал между ней и волной, которая грозила раздавить её.
Принял на себя удар. Это было больно. Очень больно. Как будто его разум растягивали в разные стороны, как шкуру на раме. Как будто тысячи голосов кричали в его голове одновременно, и каждый голос тянул его в свою сторону.
Но он держался. Держался, как держался всегда. Как держался, когда Легион обрушился на Азерот. Как держался, когда магия Колодца разрывала его изнутри. Как держался десять тысяч лет в темнице, наедине с собственной яростью и безумием.
Он умел держаться. Это было единственное, что он умел по-настоящему хорошо.
Постепенно — очень медленно, как медленно затихает буря — шторм начал стихать. Эйва не успокоилась — нет, она не могла успокоиться после того, что увидела. Но она… переварила информацию. Интегрировала её. Приняла.
Какое решение она приняла — Иллидан не знал. Эйва не думала категориями, которые он мог понять. Но что-то изменилось в том, как она ощущалась через связь. Что-то сдвинулось, как сдвигается тектоническая плита — медленно, незаметно, но необратимо.
Иллидан разорвал контакт. Мир вернулся — резко, болезненно, как пощёчина после глубокого сна. Звуки, запахи, ощущения тела — всё обрушилось на него разом, и он едва не потерял сознание от перегрузки.
Он сидел у корней Нейралини, тяжело дыша, как после марафона. Его тело было покрыто потом, несмотря на прохладу ночи. Руки дрожали так сильно, что он не мог бы удержать чашку с водой. Во рту пересохло, язык казался куском мёртвой кожи.
Каждый мускул болел, как будто он только что сражался несколько часов подряд. Голова раскалывалась — не снаружи, а изнутри, как будто что-то пыталось выбраться из его черепа.
Рядом Цахик… Она выглядела ужасно.
Старая шаманка сидела, привалившись к корню дерева, и её лицо было бледным — насколько может быть бледным синее лицо на'ви. Как будто кто-то высосал из неё все краски, оставив только серую тень того, что было раньше. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и частым, как у раненого зверя.
Она казалась постаревшей лет на десять за те минуты — или часы? — что они провели в связи.
— Цахик? — Иллидан с трудом пододвинулся к ней, его мышцы протестовали против каждого движения. — Ты…
Она открыла глаза. Они были мутными, затуманенными, как будто она только что проснулась от кошмара и ещё не понимает где сон, а где явь.
— Пустота… — прошептала она. Её голос был хриплым, надломленным, как сухая ветка. — Они несут с собой пустоту…
— Да. — Иллидан не знал, что ещё сказать. Он показал ей правду. Она увидела.
— Эйва не боится смерти. — Цахик говорила медленно, как будто каждое слово давалось ей с огромным усилием. Как будто она вытаскивала слова из какого-то глубокого колодца, по одному, с натугой. — Смерть — часть жизни. Часть цикла. Всё, что живёт, умирает. Всё, что умирает, даёт жизнь чему-то новому. Это нормально. Это правильно. Это… как должно быть.
Она помолчала, собираясь с силами. Её руки — старые руки, покрытые морщинами и пятнами возраста — сжались в кулаки.
— Но это… то, что ты показал… это не смерть. Это — молчание. Место, где нет связи. Место, где голоса обрываются и не находят ответа. Место, где… — она поискала слова, и Иллидан видел, как трудно ей даётся этот поиск, — …где всё мертво, но не ушло. Не стало частью цикла. Просто мертво. Пустота и тишина. Нет песни.
Её голос дрогнул.
— Эйва чувствует это. Издалека, на краю сети, но чувствует. Там, на востоке, где они пришли — связь слабеет. Нити рвутся. Голоса умолкают, и на их месте — ничего. И это распространяется. Медленно, но распространяется.
Иллидан молчал. Он знал это — показывал это. Но услышать подтверждение от Цахик, от голоса Эйвы, от той, кто видел это не его глазами, а глазами самой планеты…
— Теперь ты понимаешь? — спросил он тихо.
Цахик посмотрела на него — долгим, измученным, но ясным взглядом.
— Теперь я понимаю, — сказала она. — Теперь я видела.