У того офицера с переломанной шеей были друзья. Соратники по борьбе. Другие имена из той проклятой записной книжки, которая сейчас превратилась в пепел. Они хватятся своего «главного». Придут на явку. Найдут пожарище. И начнут задавать вопросы. А ответы приведут их ко мне. Не потому что я оставил улики, а потому что я — единственная ниточка, за которую дергал покойный. Они придут не вести философские беседы о судьбах России. Они придут мстить за командира или зачищать свидетеля.
Шестьдесят процентов. Самый жирный кусок пирога вероятностей.
И, наконец, сценарий третий. «Апокалипсис сегодня».
Оставшиеся члены ячейки — люди неглупые и циничные. Поняв, что их лидер мертв, а агент на псарне (я) вышел из-под контроля, они решат сыграть на опережение. Слить меня властям. Анонимный донос в Тайную канцелярию: «Во дворце, под личиной истопника, скрывается опасный заговорщик». Для них это идеальный ход — они обрубают хвосты, а полиция получает кость и радостно грызет её, не ища остальных.
Меня берут. Пытают. Я, естественно, «колюсь» (потому что дыба — это не допрос в HR-отделе, там не соврешь про стрессоустойчивость). Выясняется, что «фон Шталь» — липа. А рядом со мной — Великий Князь Николай. И тень падает на него. Брат императора водил дружбу с цареубийцей? Позор, ссылка, конец карьеры. Конец всему, что мы строили.
Вероятность — процентов пятнадцать. Но цена этого риска — термоядерный взрыв в масштабах династии.
Я перевернулся на бок, пружины скрипнули, отозвавшись болью в висках.
Главный ужас был даже не в мертвецах. Трупы молчат. Проблема была в живом «наследии».
Я носил чужое тело, как костюм из секонд-хенда, в карманах которого предыдущий владелец забыл чеки, грязные носовые платки и, возможно, пакетик с чем-то запрещенным. Кем он был до меня?
Заговорщик сказал: «Тебя за чарку водки купили». Значит, есть кто-то, кто знал этого алкаша в лицо. Собутыльники? Должники? Обиженные девки? Кто-то, кому он задолжал три копейки, но кто готов за эти копейки удавить?
Я — мина замедленного действия.
Я хожу по дворцу, улыбаюсь Николаю, учу его баллистике, а за моей спиной тянется шлейф из чужого прошлого. Мутного и пьяного прошлого дворового мужика, который, как выяснилось, был не просто пьянью, а «спящим агентом» для отвлекающего маневра. Расходником. Мясом.
Сколько еще таких «Серых» бродит по питерским подворотням? Сколько людей могут однажды подойти ко мне на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «Здорово! А помнишь, ты обещал?..»
И я не смогу сказать: «Вы ошиблись номером, абонент сменил оператора».
Меня трясло. Не от холода — печь была натоплена на славу (сам топил, знаю), — а от ощущения полной, тотальной беззащитности. Я построил крепость из лжи, окружил себя стенами из инженерного авторитета и монаршего покровительства. Но фундамент этой крепости стоял на болоте чужой биографии. И это болото только что начало булькать.
Нужно было что-то делать. Но что? Бежать? Куда? В Америку? Без денег, без знания географии этого времени, с лицом, которое, возможно, висит на досках розыска у подполья? Глупо. Оставаться и ждать, пока за мной придут? Страшно.
Я закрыл глаза и увидел лицо того, второго, которого я оставил связанным в горящем подвале. Его глаза. В них не было мольбы. В них было обещание.
Если он выжил… Если он выбрался…
Тогда сценарий номер два превращается в сценарий номер один, только с летальным исходом для меня лично.
* * *
Я открыл глаза и первое, что увидел, был пол. Грубые, выскобленные доски, забитые пылью в щелях.
Странный ракурс для пробуждения. Обычно люди просыпаются глядя в потолок, или, на худой конец, в стену. Я же лежал носом в плинтус, скрючившись в позе эмбриона, которого насильно вытащили из уютной утробы в холодный мир. Правая рука затекла так, что я ее почти не чувствовал.
Я сжал и разжал кулак несколько раз, пытаясь заставить кровь двигаться по венам, разгоняя её по затекшей конечности.
Поднялся я не сразу. Сначала пришлось договориться с позвоночником, который за пару часов сна на жестком полу решил, что мы теперь одно целое с паркетом. Тело ныло. Каждая мышца напоминала, что я не спецназовец и не герой боевика, а офисный работник, волею судьбы закинутый в тело крепостного. Но вот голова…
Голова была пугающе ясной.
Никакого тумана, никакой паники, которая душила меня ночью. Вместо эмоций внутри включился холодный, хирургический свет. Это было состояние человека, который уже проиграл все свои ставки в казино, вышел на улицу без пальто и вдруг понял, что погода, в общем-то, не такая уж и дрянная. Терять больше нечего. А когда нечего терять, исчезает страх. Остается только голая функциональность.
Я поплелся к умывальнику. Вода в ведре была холодной. Я зачерпнул ледяную жижу и плеснул в лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки липкого сна.
Посмотрел на свои руки.
Новых ссадин и крови нет. Ни своей, ни чужой.
— Чисто, — прошептал я своему отражению в темной воде. — Формально ты чист, Макс.
Одежда тоже была в порядке. Немного помята, пахнет гарью, но для истопника это профессиональный парфюм, никто и внимания не обратит. Я одернул рубаху, застегнул кафтан.
Сегодня воскресенье. Значит, скоро закончится служба. Николай придет сразу после литургии. Он будет ждать прогресса, будет ждать своего наставника, уверенного и спокойного герра фон Шталя, а не дрожащего неврастеника, который ночью сжигал людей.
Мне нужны были эти руки. Твердые, не дрожащие руки. Мне нужно было сегодня стоять за верстаком и показывать мальчику, как правильно держать резец. Если он заметит хоть тень страха в моих глазах — все может рухнуть.
Работа. Вот мой морфий. Руки заняты — голова не рехнется.
Я вышел из комнаты, запер дверь на два оборота (теперь это стало рефлексом, как ctrl+s) и двинулся к выходу из флигеля.
* * *
Двор Зимнего обычно в это время жил своей рутинной жизнью: лениво переругивались кучера, звенели ведра, маршировала смена караула. Но сегодня ритм сбился.
Я почувствовал это сразу, как только толкнул тяжелую дверь. Воздух был наэлектризован. Хотя, я до последнего надеялся, что это лишь моя паранойя.
У конюшен, сбившись в кучу, о чем-то жарко шептались конюхи, то и дело тыча пальцами в небо. Дворовые бабы, обычно спешащие по своим делам с корзинами белья, застыли у ворот, как стайка встревоженных ворон. Даже солдат у ворот стоял не по уставу, вытянув шею в сторону города.
Я перевел взгляд туда же, куда смотрели все.
Юго-запад. Туда, где я